Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

Хотя Суриков не апеллирует прямо к каким-либо вербальным первоисточникам, в поэтике его картины улавливаются соответствия частным, персональным жанрам — дневнику и воспоминанию. Суриков как будто воображает несуществующий дневник Меншикова через обозначенный механизм личных, житейских ассоциаций: «Кто же это так вот (как я. — М. Ч.) в низкой избе сидел?»[170] А образ Марии Меншиковой мог быть инспирирован воспоминаниями Долгорукой. И надо сказать, что проступающая в картине частная дневниковая и мемуарная природа становится залогом ее длящейся, непрекращающейся способности вкрадываться в доверие к отечественному зрителю[171].

Среди сосланных в Сибирь уже при Павле I была еще одна примечательная девушка, поступок которой привлек внимание русского и европейского общества в начале XIX века. Это Прасковья Луполова, дочь отставного прапорщика, названная в паспорте дочерью капитана. Ее отца обвинили в укрывательстве воров и отправили с семьей на поселение в сибирский Ишим. При Александре I, в 1804 году, двадцати лет от роду, она пешком добралась из Ишима в Петербург, чтобы просить царя за своего отца. В Прасковье приняли участие знатные дамы, ее представили Марии Федоровне и Елизавете Алексеевне, матери и супруге Александра, и тот помиловал отца Луполовой. О Прасковье писали в российской и зарубежной прессе. Вскоре во Франции появились посвященные ей сочинения: роман «Елизавета, или Сибирские изгнанники» (1806) Мари-Софи Коттен и повесть «Юная сибирячка» (1825) Ксавье де Местра[172]. На протяжении XIX столетия к образу Прасковьи многократно обращались писатели и в России, и за рубежом. Как и Наталья Долгорукая, Прасковья Луполова вошла в «Словарь достопамятных людей русской земли» (1836) Дмитрия Бантыш-Каменского.

Истории Прасковьи составляла близкую параллель история о простой шотландской девушке Хелен Уокер, прошедшей пешком от Эдинбурга до Лондона и выпросившей королевское помилование для своей сестры. Хелен стала прототипом Джини Динс из романа Вальтера Скотта «Эдинбургская темница» (1818). А затем и Джини и Прасковья стали прототипами Маши Мироновой в повести Пушкина «Капитанская дочка», первые иллюстрации к которой мы рассмотрим в следующей главе.

Глава 3 Русская история на картинах польских художников «Ассамблея при Петре I» и «Сцена из „Капитанской дочки“»

В первой главе было замечено, что французский по своему генезису новый тип исторической картины («исторический жанр») в Варшаве был освоен в 1850‑е, несколько раньше, чем в Петербурге. Разумеется, прежде всего это затронуло польско-литовскую тематику, но и материал русской истории польские художники не обошли вниманием. Перед тем как сосредоточиться на таких примерах, кратко рассмотрим положение дел в области художественного образования и культурной жизни в Царстве Польском.

Созданное по итогам Венского конгресса в 1815 году Царство Польское имело особый, привилегированный статус в составе Российской империи. В первые годы своего существования, при Александре I, благожелательно относящемся к польско-литовской элите[173], оно сохраняло большую независимость от «центра», представая государством в государстве. У Царства Польского была собственная армия, собственные управленческая, законодательная, судебная и денежная системы, государственным языком признавался польский. Более того, Александр I, став польским королем, даровал Польше конституцию, которая провозглашала гражданские свободы и права, недостижимые для внутренней России. При Николае I и Александре II, после подавления польских восстаний против российского господства — Ноябрьского 1830 года и Январского 1863 года, — автономия Царства Польского была сильно ограничена, если не вовсе отменена. В конце концов нежелательным для имперских властей стало даже слово «польское» в официальном названии региона: начали предпочитать вненациональное обозначение «Привислинский край», «Привислинские губернии»[174]. Но все же своего исключительного положения среди периферийных имперских провинций Польша не утратила.

В первой главе было упомянуто о судьбе историко-художественного музея Изабеллы Чарторыйской в Пулавах, недалеко от Варшавы, который уцелел во время Ноябрьского восстания потому, что до наступления российских войск на Пулавы его успели эвакуировать. Когда в конце августа 1831 года генерал граф Иван Паскевич докладывал Николаю I о взятии Варшавы, означавшем разгром восстания, царь в ответном письме давал будущему наместнику Царства Польского среди прочих следующие указания:

…велеть генералу Бергу поручить кому знающему взять и, осторожно уложив, отправить в Брест университетскую библиотеку и кабинет медалей, равномерно и библиотеку de la Société des Belles Lettres. Словом, убрать понемногу все, что имеет историческую национальную ценность, и доставить сюда…[175]

Эти распоряжения свидетельствуют о том, насколько российскую власть беспокоило не только польское свободолюбие, но и польское культурное самосознание.