Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

Александр II в первые же годы своего царствования (при горячем и настойчивом одобрении Наполеона III[190]) взял курс на некоторую либерализацию в Царстве Польском и, в частности, воссоздал Варшавский университет (под названием Варшавской главной школы), вновь разрешил польские ассоциации и многие учреждения. Были амнистированы политические заключенные. На рубеже 1850–1860‑х активизировалась выставочная деятельность. В 1860‑м по гражданской инициативе и, разумеется, с санкции российского правительства в Варшаве было основано Общество поощрения изящных искусств (Zachęta/Захента). Это стало событием в культуре Царства Польского. В миссию Захенты входили поддержка и популяризация польского искусства, а через это — развитие идеи и образа польской нации. В условиях отсутствия польской государственности культура брала на себя двойную нагрузку по сохранению национальной идентичности[191]. Поэтому Захента в Варшаве была проектом, неизбежно в большей степени национально и политически ориентированным, чем, например, Общество поощрения художников в Петербурге. В круг соучредителей Захенты вошли видные деятели польской культуры и в их числе Герсон, Лессер, Зимлер.

В Варшаве Зимлер сначала приобрел известность портретиста, был востребован как у польской буржуазии и аристократии, так и у присылаемой из Петербурга администрации. На рубеже 1850‑х–1860‑х он заявил о себе как о зрелом мастере исторического жанра двумя картинами «Катерина Ягеллонка в тюрьме Грипсхольм» (ил. 37, с. 175) и «Смерть Варвары Радзивилл» (ил. 36, с. 174). Слава последней неотъемлема от становления Захенты. «Варвара…», написанная по заказу коллекционера Леопольда Бурчак-Абрамовича, в 1861–1862‑м на выставках Захенты и Общества любителей изящных искусств в Кракове имела огромный успех у зрителей и критиков[192]. Был организован публичный сбор средств с тем, чтобы выкупить картину у Абрамовича и передать в собственность Захенты, то есть сделать общественным достоянием[193]. Так, в Захенте «Смерть Варвары Радзивилл» положила начало собранию современной польской живописи, которое позже стало базой Национального музея Варшавы. Зимлер исполнил две копии картины, кроме того, она получила распространение в гравированных репродукциях, и они висели чуть ли не в каждом польском доме[194].

В 1863 году разразилось Январское восстание за национальную независимость. После его подавления последовала волна политических репрессий и сдерживания культурной жизни в Царстве Польском. Как и в 1830‑х, опасения у российских властей вызывали не только протестные настроения, но и все публичные проявления польского национального чувства[195]. Среди многих прочих польских институций была упразднена, как один из рассадников бунтарства, Варшавская художественная школа. Однако Захента устояла и продолжила наращивать свое общественное влияние.

В 1863‑м, в разгар восстания Хлебовский находился в Париже как пенсионер Академии художеств. В своем академическом отчете за июль этого года он опровергал слухи о себе (якобы в парижских журналах «я рисую карикатуры на Россию, и что все подписанное Cham, Gavarni, Nadar и другими, касательно России, все это будто бы я рисовал»; «…меня предупредили что за мной следят по поручению из Петербурга») и утверждал:

Я занят исключительно искусством, не вмешиваюсь ни в какие дела политические… но при теперешних переворотах в России, самая нелепая клевета, может много повредить[196].

В 1864‑м, когда Январское восстание было подавлено и некоторые родственники Хлебовского, включая его мать, подверглись жестоким репрессиям[197], коммуникация художника с Академией прекратилась, хотя ему полагалось продолжение академического содержания. Он стал придворным живописцем султана Османской империи Абдул-Азиза, несколько лет провел в Константинополе, но в итоге возвратился в Европу и благополучно обосновался в Париже и Кракове.

После окончания петербургской Академии Париж почти не покидал Миодушевский. Львиную долю его многолетней переписки с Академией составили прошения о финансовой поддержке. Хотя Миодушевский заручался рекомендациями влиятельных французских (Леона Бонна, Жана-Леона Жерома, Эрнеста Мейсонье) и русских (Алексея Боголюбова) художников, а также отзывами со стороны российского посольства и Православной церкви в Париже о своем благонадежном и благонравном поведении[198], Академия была столь же тверда в нежелании идти ему навстречу, сколь он был настойчив в своих просьбах[199].