Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

Матейко стал членом нескольких европейских художественных и научных ассоциаций и институций, в том числе французской Академии изящных искусств, неоднократно удостаивался международных наград, включая крест кавалера ордена Почетного легиона, высшей награды Франции. В 1878 году граждане Кракова от имени всех поляков пожаловали ему скипетр как символ его господства в области искусства. С российским правительством (как и с властями Пруссии) у него складывались непростые отношения. Горячий патриот и чрезвычайно одаренный живописец, Матейко стал олицетворением польской фронды в мире искусства. Громкая интернациональная слава заметно защищала его от политических нападок. Знаменитости позволяли то, что не простили бы другим. Некоторые картины Матейко — прекрасные примеры освоения французского «исторического жанра»[210]. Но многие его крупноформатные, многофигурные исторические полотна далеки от художественных приоритетов Делароша и его последователей. По свободе и красочному богатству живописи они иногда приближаются к лучшим образцам европейской колористической традиции, к работам Веронезе, Рубенса, Делакруа, по зрелищному размаху и историософскому пафосу — к композициям Каульбаха и австрийца Ганса Макарта.

***

Вернемся в Петербург. На регулярных выставках Императорской Академии художеств первые картины, вполне соответствующие западной модели «исторического жанра» и посвященные при этом русской истории, появились на рубеже 1850–1860‑х годов. Они были написаны польскими художниками. В 1858 году была представлена композиция Станислава Хлебовского «Ассамблея при Петре I» (1858), в 1861‑м — работа Ивана Миодушевского «Сцена из „Капитанской дочки“» (1861). Эти картины типологически выделялись в потоке академической продукции, созданию подобных произведений в петербургской Академии тогда не учили, они были результатом самостоятельного ознакомления Хлебовского и Миодушевского с современной европейской, в первую очередь французской, живописью.

Как и «Капитанская дочка» Миодушеского, хотя и менее явно, «Ассамблея при Петре I» Хлебовского имеет тематические истоки в творчестве Александра Пушкина. В обеих картинах, особенно, конечно, в «Капитанской дочке», важны женские персонажи. Петербургская Академия художеств и на рубеже 1850–1860‑х, и позже избегала рассматривать в пространстве исторического сцены, заимствованные из художественной литературы, будь это исторический роман или драма, причем даже если эти сцены не включали вымышленные фигуры. В Англии и Франции это было не так. В лондонской Королевской академии художеств уже в конце XVIII века золотую медаль по исторической живописи получали среди прочих картины, написанные на сюжеты из «Макбета», «Короля Лира», «Бури», «Кориолана» Уильяма Шекспира[211]. А например, в Салоне 1831 года критик Амбруаз Тардье одобрительно отзывался как об исторической сцене о картине Леона Конье «Ревекка, похищаемая тамплиером», созданной по мотивам «Айвенго» Вальтера Скотта[212]. Косвенно эта установка отражала бóльшую готовность западного менталитета при всех сциентистских завоеваниях историографии признавать, во-первых, ценность воображения в работе самого историка, во-вторых, ценность для него основанных на художественном воображении визуальных и вербальных документов. «Ассамблея» Хлебовского и «Капитанская дочка» Миодушевского были отнесены Академией к разряду «народных сцен» (к бытовому жанру)[213]. Впрочем, академические критерии жанровой классификации были весьма размыты в том, что касалось разграничения исторической и бытовой живописи. В категорию последней часто попадали и исторические картины, восходящие к нефикциональным текстам. Тенденция прослеживается такая: под исторической живописью понимали композиции религиозные, мифологические, из античной истории, из древнерусской истории, особенно воплощающие главных ее героев и крупнейшие ее государственные события с опорой на труды официальных историков, чаще всего на «Историю государства Российского» Карамзина. Промежуточного определения, подобного французской салонной номинации «исторический жанр», в Академии середины XIX века не использовали, хотя в русской критике оно уже начинало циркулировать[214].