Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

В заключение этой главы — несколько наблюдений о живописных иллюстрациях к историческим сочинениям Пушкина. Неслучайно и примечательно, что «Ассамблея при Петре I» Хлебовского и «Сцена из „Капитанской дочки“» Миодушевского — новые для России картины «исторического жанра» — были написаны по мотивам пушкинских произведений. Сознательно или нет, Хлебовский и Миодушевский откликались не только на талант и славу Пушкина, но и на то, что он с беспрецедентной естественностью и при этом без извращения исторической правды адаптировал русское прошлое к мироощущению современного частного человека. В «Капитанской дочке» Пушкин с редкой для русских писателей чувствительностью вслед за своим кумиром Вальтером Скоттом уловил частный нерв исторической жизни и познакомил соотечественников с прошлым «домашним образом». Как было показано в первой главе, убедительная и доверительная передача различных аспектов частной жизни прошлого была важнейшей инновацией и исторического романа, и исторического жанра в живописи.

Однако в России на протяжении XIX века было создано ничтожно мало картин на пушкинские исторические сюжеты, хотя он прочно вошел в число наиболее иллюстрируемых российских авторов. За период с 1850‑го по 1879‑й на выставках Академии художеств в Петербурге помимо «Ассамблеи при Петре I» Хлебовского и «Капитанской дочки» Миодушевского присутствовали только две таких картины, обе из «Бориса Годунова» — «Отец Пимен и Лжедмитрий в келье Чудова монастыря» (1859)[256] Александра Зотова и «Побег Григория Отрепьева из корчмы на литовской границе» (1862)[257] Григория Мясоедова[258]. Для сравнения: за период с 1805‑го по 1870‑й в Королевской академии и Британском институте в Лондоне было экспонировано более тысячи произведений изобразительного искусства на скоттовскую тематику[259]. В парижский Салон и на другие французские выставки на сюжеты из скоттовских романов художники заявляли до 7 картин ежегодно в 1822–1826 годах, 20–30 картин ежегодно в 1827–1833‑м, до 16 картин ежегодно в 1834–1841‑м и до 7 картин ежегодно в 1842–1855‑м[260].

Трудно сказать, что удивляет больше: равнодушие русских живописцев к женственным образам Маши Мироновой из «Капитанской дочки», Марии Кочубей из «Полтавы», Марины Мнишек из «Бориса Годунова» или же их безразличие к великолепному шекспирианскому характеру царя Бориса[261] и трогательной фигуре царевича Федора, «картографа», из того же «Бориса Годунова»[262]. В графике иллюстрации к этим творениям Пушкина встречаются[263], но в живописи их почти нет, вопреки тому, что можно было ожидать, зная, что Пушкин — это «наше все», как заявил в 1859 году Аполлон Григорьев, а также учитывая широчайшую практику не только графического, но и живописного иллюстрирования исторической художественной литературы в Европе XIX столетия. Даже русская опера ответила ярче, чем живопись, на исторические сочинения Пушкина. Достаточно вспомнить шедевр Модеста Мусоргского «Борис Годунов» (1874) и «Мазепу» (1884) Петра Чайковского, один из первых примеров воплощения в русской национальной опере исторической фабулы с богатой любовной коллизией.

Русские художники, как было уже отмечено в первой главе, нечасто обращались к историческим романам, драмам и поэмам не только Пушкина, но и других отечественных авторов. Тем интереснее редкие примеры отражения в живописи литературных образов из русской истории, особенно допетровской, и особенно образов лирического склада. На таких случаях остановимся в конце книги.

Глава 4 Женственные образы из национальной истории в польской живописи

В польском искусстве XIX столетия королевы, княгини, девушки и девочки из времен Ягеллонов и Речи Посполитой часто предстают как персонажи неофициальной, несобытийной, частной и сентиментальной истории. Это вызвано не только тем, что польские художники не испытывали недостатка в соответствующем историческом материале, но и тем, что этот материал их увлекал и они смогли успешно раскрыть его выразительный потенциал, следуя приоритетам современной европейской культуры. В польской истории главная женственная роль принадлежала Ядвиге Анжуйской, но в польской живописи исторического жанра — Варваре Радзивилл.