Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

Были известны трагические обстоятельства жизни Ствоша в Нюрнберге. Городской совет обвинил мастера в подделке печати и подписи обманувшего его купца и приговорил к жестокому и позорному наказанию — на щеках Ствоша выжгли клейма. В комментариях к своей поэме Винценты полагает, что Ствоша оклеветали[298]. Сама поэма заканчивается вымышленной сценой оправдания старого и ослепшего мастера. К нему домой являются посланники нюрнбергского совета, чтобы засвидетельствовать свое почтение и сообщить, что он был осужден ошибочно, клевета против него раскрыта, а клеветники лежат в могиле.

Ответил старец: «О, великий Божий суд!Хвала Господь тебе! Хоть наказание твое и запоздало,Ты даровал мне долголетие,Как тот лютнист по кубку предсказал…Я пережил своих врагов!Я чист, перед людьми оправдан.Благословенны будьте вы, гонцы!Свет Божий возвращается ко мне,Меня переполняет радость.Дитя, подай Распятие…»[299]

Этот момент изображает Хлебовский на картине «Последние минуты жизни Вита Ствоша» (1862, ил. 43), о завершении которой в Париже он уведомлял Академию художеств в 1862 году[300]. По нижнему краю полотна расположены слова молитвы: sicut et nos dimittimus debitoribus nostris («[И прости нам долги наши] как и мы прощаем должникам нашим» (Мф. 6: 12)). Слепой и немощный Ствош, заботливо придерживаемый внучкой, протягивает ладонь к делегатам нюрнбергского городского совета, словно осязая их слова. Те же застыли перед старцем в виноватых и подобострастных позах. Во вкусе Делароша — Жерома подробно и увлекательно сочинен готический интерьер дома-мастерской Ствоша, богато украшенный деревянной резьбой и наполненный скульптурами; тщательно выписаны фактуры и детали старинных дорогих одежд.

Ил. 43. Станислав Хлебовский. Последние минуты жизни Вита Ствоша. 1862. Частная коллекция

Матейко создает обобщенный и возвышенный образ, в котором отпечатываются не столько последние минуты Ствоша, сколько его трудная судьба человека, преданного Богу и творчеству, познавшего несправедливость, унижения, страдания, не оцененного по достоинству современниками. Матейко показывает его не в домашней обстановке, а в церкви перед большим распятием, к которому он, слепой и словно немой, обращается протянутой ладонью. Это обращение и к всемогущему Богу, и к великому искусству. Распятие не повторяет, но напоминает каменное распятие, созданное Ствошем, как и его знаменитый деревянный алтарь, для костела Девы Марии в Кракове. За спиной Ствоша на позолоченном фоне угадывается изображение бичевания Христа. В полумраке церкви, за пилоном скрывается фигура богатого бюргера, лицо которого искажено дьявольской гримасой злобы и зависти. Он из тех, кто бичует и казнит невинных. На первом же плане светится ангельской чистотой лицо трогательной девочки, внучки Ствоша. Она поводырь в пространстве как будто не только физическом, но и духовном.

Скорбным лиризмом отличается другая польская тема — история поэта Яна Кохановского (1530–1584) и его маленькой дочери Уршулы. Кохановский, представитель золотого века Польши, работал, в частности, при дворе Сигизмунда II Августа. Среди его сочинений особое место занимают «Трены» — стихотворный цикл, написанный на смерть дочерей и впервые опубликованный в 1580‑м. Вот «Трен VIII»:

Уршуля милая, я одинок отныне,С тех пор как ты ушла, и дом мой стал пустыней,Нас много, кажется, а пустота кругом,Твоя душа ушла — и замолчал наш дом.Ведь пела ты за всех и громче всех болтала,Все в доме уголки со смехом обегала,Ты словом огорчить остерегалась мать,И тяжкой думою мой разум утруждать.Ты обнимала мать или отца так нежно,Твой звонкий смех звучал в их сердце безмятежно.Но он замолк, и дом остался сиротой;Кто позабавит нас, развеселит игрой?Из каждого угла глядит печаль немаяИ тщетно сердце ждет, надежду призывая[301].