Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

Флавицкий воспроизвел ничем не подтвержденную, но захватывающую легенду о гибели Таракановой в каземате Петропавловской крепости, затопленном во время наводнения 1777 года. Осведомленным людям, в частности уже Блудову, было ясно, что легенда не соответствует действительности, так как самозванка умерла в тюрьме в 1775‑м[333]. По совокупности своих качеств полотно Флавицкого не имело прецедентов и долгое время оставалось неподражаемым в русской живописи. Создание в России 1860‑х картины такого рода удивительно с разных точек зрения.

Единственным персонажем большой композиции на исторический сюжет сделана женщина, которая не только не принадлежит к сонму русских цариц, царевен, княгинь и княжон, но совершила преступление самозванства против российской власти. Ранее подобной масштабной визуальной коммеморации удостаивались только главные и почитаемые фигуры отечественного прошлого. А время показало, что Флавицкий воздвиг настоящий памятник Таракановой: ее имя до сих пор ассоциируется с его картиной. Более того, эта женщина изображена не просто миловидной, а прелестной, чувственно привлекательной. Наконец, она изображена хрупкой, беспомощной, вызывающей сострадание.

Вместо того чтобы напомнить о преступлении самозванства, Флавицкий как будто бы, напротив, подчеркивает жестокость его наказания. То, что Тараканова погибает от природной стихии, лишь добавляет живописного эффекта. Флавицкий внушает зрителю, что в жутких условиях каземата трудно выжить и без наводнения (в реальности Тараканова именно так и умерла — быстро сгорела в тюрьме от чахотки). Он не скупится на убогие, отвратительные, хотя вместе с тем прозаические детали тюремного быта (мыши, грязные, ободранные стены, гнилое дерево кровати, продранная соломенная подушка, отломанный кусок хлеба), которые проступают с особой остротой рядом с изящной женщиной, одетой в когда-то красивое и дорогое платье. Сейчас известно, что Тараканову по причине ее недомогания содержали не в Алексеевском равелине, наравне с ее приближенными и слугами, а в подвале комендантского дома Петропавловской крепости[334]. Поскольку она упрямилась и не сознавалась в самозванстве, тюремный режим, по указанию Екатерины II, ужесточили, ограничив узницу в пище и теплых вещах. Но нет уверенности, что подвал комендантского дома выглядел столь душераздирающе запущенным, как каземат на картине Флавицкого. Надо помнить, что Алексеевский равелин, который имел в виду художник, на протяжении XIX века сохранял свою тюремную функцию. Его стены повидали немало политических заключенных, и среди них декабристов, а уже после смерти Флавицкого туда попали народовольцы, убийцы Александра II. Так или иначе, показанный Флавицким тюремный интерьер мог восприниматься как актуальный.

Однако либеральность взгляда Флавицкого проступает не столько в политической, сколько в ценностной, гуманистической плоскости. В отличие от декабристов, народовольцев и многих польских борцов за национальную независимость, Тараканова не ратовала за свободу и не ставила под сомнение монархию как форму государственного устройства. Она сама притязала на царский статус, и при этом незаконно. То, что Флавицкий не осуждает «княжну» и вызывает к ней сострадание, не значит, что он оправдывает ее как политического игрока. Это значит, что он переключает внимание с большой истории властных амбиций и международных интриг на человеческое состояние жалкой и жалостливой потерянности перед многократно превосходящими и чрезмерно жестокими силами карательного механизма и стихии. Тараканова у Флавицкого не справляется с амплуа царевны и выглядит просто как слабая, измученная, обреченная женщина, что помогает зрителю представить на ее месте многих других жертв государственной власти, разных правительств и правителей. Изображая ее так, Флавицкий выступает за право индивида на внимание, сочувствие и на причастность к истории, даже если этот индивид всего-навсего слабый или, более того, оступившийся человек[335]. Это выпад не против самодержавия, а, шире, против государственного произвола, какой бы режим его ни осуществлял. В 1862 году, перед своим возвращением из Италии, Флавицкий писал брату:

Я еще больше жалею, что в такое время должен возвратиться и увидеть Россию в этом [нрзб.] и где личность каждого подвергается опасности от особенного усердия полиции, которая и правого и виноватого хватает по одному только подозрению[336].

Это хорошая иллюстрация либеральных приоритетов художника. Уважения к личности, неприкосновенности личности остро не хватает ему в России.