Феминизация истории в культуре XIX века. Русское искусство и польский вектор

Когда в 1864 году картина Флавицкого была впервые показана на выставке Академии художеств, в русских журналах и обществе ее широко обсуждали в политическом ракурсе, но, помимо всего прочего (или даже прежде всего), она просто нравилась самой разной публике, трогала, очаровывала ее, подкупала сердца[337]. К показателям публичного успеха и культурного значения этой работы Флавицкого надо добавить то обстоятельство, что она стала первой картиной на исторический сюжет в художественной коллекции Павла Третьякова, собирательский пафос которого можно определить как стремление сблизить русское искусство и общество, найти для искусства публику (не ограничивающуюся узким кругом эстетов, знатоков, меценатов и официальных лиц), а для публики — искусство (откликающееся на ожидания, потребности, мысли и чувства современников из разных социальных, экономических, культурных слоев). Восхищенный выбор Третьяковым «Княжны Таракановой» как бы подтверждал, что эта картина наконец приблизила отечественную историю к обычному, частному человеку.

В политической перспективе для демонстрации произведения Флавицкого в международном контексте и конкретно во Франции особую проблему представляло то, что оно изображает томящуюся и гибнущую в страшной российской тюрьме мало того что миловидную женщину, не похожую на преступницу, но к тому же еще и иностранку неопределенного подданства. Место рождения Таракановой до сих пор точно не известно, но уже Орлов подозревал ее в сокрытии знания польского языка; и тогда, и в 1860‑е высказывались среди прочих предположения о ее польском происхождении. Во всяком случае, фактом было то, что Тараканова поддерживала тесные контакты с польской знатью, недовольной разделом Речи Посполитой, и с одним из лидеров антироссийской оппозиции князем Каролем Радзивиллом из того же влиятельнейшего и богатейшего рода, что и королева Варвара, супруга Сигизмунда II Августа.

Литератор Павел Мельников в своей книге о Таракановой, написанной во второй половине 1860‑х, называл самозванку «орудием польской интриги» против Екатерины II и рассуждал:

Поляки — большие мастера подготавливать самозванцев; при этом они умеют так искусно хоронить концы, что ни современники, ни потомство не в состоянии сказать решительное слово об их происхождении. Более двух с половиной веков тому назад выпустили они в Россию Лжедмитрия и даже не одного… То же самое и в деле самозванки-дочери Елизаветы Петровны;

Время появление самозванки весьма знаменательно; она явилась непосредственно за Первым разделом Польши…[338]

Мельников также писал, что способствовавший похищению Таракановой адмирал Самуил Грейг считал ее полькой, а допрашивавший «княжну» в Петропавловской крепости князь Александр Голицын полагал:

Нет, ее за польку принять невозможно, … взятые с ней поляки утверждают, что она только в Рагузе заучила несколько польских слов, а языка польского вовсе не знает[339].

Позже историк Иосиф Линдерман проводил любопытную параллель между популярными легендами о двух «странных красавицах», претендовавших на русский трон, Марине Мнишек и княжне Таракановой:

Утверждение, что Марина умерла в Коломенской башне, представляет такую же сказку, как и сложившаяся легенда о гибели княжны Таракановой во время наводнения 1777 года[340].

Так или иначе, у Александра II и царских сановников были все основания опасаться, что «Княжна Тараканова» Флавицкого может всколыхнуть в Париже антироссийские настроения, и без того не утихшие. Шел всего третий год после жесткого подавления Январского восстания, когда под маховик репрессий попали не только его участники, но и многие подозреваемые в содействии и сочувствии им, включая женщин — вспомним, например, участь матери и сестер Станислава Хлебовского[341]. Париж принял новый поток польских эмигрантов. Один из них, Антон Березовский, совершил неудачное покушение на Александра II, когда в 1867 году царь прибыл в Париж посетить Всемирную выставку[342]. Что касается работы Флавицкого, она и написана-то была в год разгрома восстания, в 1864‑м[343]. Начатая тогда же картина Матейко «Закованная Польша» (ил. 41, с. 180) не могла быть известна Флавицкому. Но нельзя не констатировать параллелизм между двумя произведениями: и персонификация Польши у Матейко, и Тараканова у Флавицкого — это жертвы самодержавия, измученные, но все еще прелестные узницы, с растрепанными волосами и в порванном платье, только Польша, в отличие от «княжны», сохраняет силу духа.

Однако российские власти напрасно сомневались в «Княжне Таракановой»: полотно понравилось в Париже. Вот несколько примеров из французской художественной критики. Шарль Клеман: