Гайд для интроверта. Как покорить мир своей харизмой

В качестве примера Рэй предлагает историю о своем трехлетнем сыне. Каждую неделю он с нетерпением ждет дня «покажи и расскажи» в детском саду. Как подрастающий экстраверт, ее сын наслаждается каждым шансом выступить перед одноклассниками и рассказать о своих любимых вещах. В один день, наблюдая за его презентацией, Рэй заметила, что стеснительные дети отказывались говорить перед группой. Перегруженные и встревоженные мыслью о том, что их вызовут, некоторые отступали на заднюю часть коврика, откуда наблюдали, как более общительные ребята наслаждались вниманием и одобрением со стороны воспитателей и других детей.

Этот опыт программирует нейронные пути каждого ребенка и формирует ту историю, которую они будут рассказывать себе в последующие годы. Экстраверты вроде сына Рэй запоминают, что говорить перед другими – веселый опыт, которого не стоит бояться, в то время как более тихие дети в дальнем конце класса усвоят противоположный урок. Для них выступление перед группой – нечто, чего стоит бояться и, скорее всего, избегать любой ценой. Взрослые, воспитывающие их, поощряют поведение, которое для них неестественно. В детском саду это поощрение может выглядеть как похвала, внимание и социальный контакт, а со временем будет включать дружбу, приглашения, первые свидания и повышения. Совсем скоро дети-интроверты начнут задаваться вопросом: «И как мне стать успешным(ой), если я не могу быть, как они?»

По словам Рэй, вторая причина, почему интроверты часто верят в историю о неполноценности, связана с предыдущим примером, с тем, как наше поведение обусловлено действиями и мнением взрослых – учителей, воспитателей и родителей. Некоторым взрослым хорошо удается разглядеть уникальную личность своего ребенка и дать ему свободу сиять по-своему. Но многих детей-интровертов «поддерживают» взрослые, побуждающие к поведению, которое не совпадает с внутренним ощущением детей.

Ключевое воспоминание формируется, если учитель пристыдил ребенка за нежелание говорить в классе или как-то проявлять себя или если родитель расстроен, что ребенок не ведет себя, как другие дети. Взрослый, оказывающий давление, может быть экстравертом, желающим, чтобы ребенок вел себя «нормально» (то есть как сам родитель), или интровертом, который не хочет, чтобы ребенок испытывал тот же дискомфорт. В любом случае результат один: ребенок получает сигнал о том, что ведет себя не так, как от него ожидают. После подобного опыта мозг начнет искать подтверждение этой информации, потому что так устроен. Это называется «склонность к подтверждению». Сами того не подозревая, мы проводим остаток детства, юности и зрелости, концентрируясь на доказательствах этой истории неполноценности и не давая себе шанса увидеть свидетельства противоположного.

Сорок тысяч лет назад, когда наш мозг эволюционировал в ту форму, которая есть сейчас, принадлежность группе была необходима для выживания в опасном и примитивном мире. Быть частью племени или сообщества значило иметь доступ к ресурсам, информации и защите, не говоря уже про шанс на размножение. Того, кто не принадлежит к группе, отвергают и даже могут убить. Следовательно, приспособление стало одним из самых важных для выживания навыков, а наш мозг до сих пор требует такого поведения.

Когда маленький человечек видит подтверждение тому, что он не такой, как остальные, это разрушает чувство принадлежности, и пугающая мысль берет верх: «Я не только дефектный, я другой. А если я другой, то я не смогу вписаться». Чтобы избежать бедствия, мозг гоняет эту мысль по кругу настолько часто, что это становится глубинным убеждением. Мозг хочет, чтобы мы выжили, а воспроизведение этого страха – его просьба преодолеть кризис: «Пожалуйста, разберись с этим. Тебе нужно быть частью племени, потому что жить иначе очень опасно».

Таков был и мой опыт взросления. Несмотря на то что жизнь в семье была вполне стабильна, моим родителям-экстравертам нередко было трудно меня понять. Они находили мою любовь к провождению времени в одиночестве и прогулкам по местному заповеднику чем-то странным и антисоциальным, а мой взгляд на мир – слишком глубоким и рефлексивным. Я чувствовала, что была недостаточно социальной, также меня частенько называли эгоистичной из-за желания побыть одной. В подростковом возрасте, когда я в конце концов начала заставлять себя проводить время с компанией девочек (потому что все так делали), члены моей семьи с облегчением выдохнули, увидев, что я веду себя «нормально». Каждый раз, когда я вспоминаю о тех временах, осознаю, насколько безрадостными они были, это и неудивительно. И мне было любопытно, знает ли Рэй какую-то стратегию, которая помогла бы проработать историю неполноценности; ее ответ не был для меня сюрпризом.

– Это единственная история, которую нельзя исправить, и мне нравится говорить о ней правду. Она останется со мной. Она останется с тобой. Навсегда.