Генерал Деникин. За Россию, Единую и Неделимую

6. Черноморскому флоту содействовать выполнению боевых задач генералов Тяжельникова и Добророльского и блокировать порт Одессу.

7. Разграничительные линии: а) между группой генерала Эрдели и Кавказской армией – прежняя; б) между Кавказской и Донской армиями – Калач, граница Донской области, Балашов, Тамбов, Моршанск, все пункты для Донской армии; в) между Донской и Добровольческой армиями – Славяносербск, Старобельск, Валуйки, Короча, Щигры, Верховье, Узловая, Кашира – все пункты для Донской армии; г) между Добровольческой армией и 3-м корпусом – северная граница Таврической губернии – Александровск.

8. Железная дорога Царицын – Поворино – Балашов предоставляется в общее пользование Кавказской и Донской армиям.

9. О получении донести.

Царицын, 20 июня 1919 года. № 08878.

Генерал-лейтенант Деникин.

Начальник штаба генерал-лейтенант Романовский»[144].

Деникин так объяснял свою позицию: «Директива 20 июня, получившая в военных кругах наименование „Московской“, потом в дни наших неудач осуждалась за чрезмерный оптимизм. Да, не закрывая глаза на предстоявшие еще большие трудности, я был тогда оптимистом. И это чувство владело всем Югом – населением и армиями. Это чувство нашло отклик там, на севере, за линией фронта, среди масс, придавленных ещё большевистским ярмом и с нетерпением, с радостью ждавших избавления. „Кассандры“ примолкли тогда. Оптимизм покоился на реальной почве: никогда ещё до тех пор советская власть не была в более тяжелом положении и не испытывала большей тревоги.

Директива в стратегическом отношении предусматривала нанесение главного удара в кратчайших к центру направлениях – курском и воронежском, прикрываясь с запада движением по Днепру и к Десне. В психологическом – она ставила ребром перед известной частью колебавшегося казачества вопрос о выходе за пределы казачьих областей. В сознании бойцов она должна была будить стремление к конечной – далёкой, заветной цели. „Москва“ была, конечно, символом. Все мечтали „идти на Москву“, и всем давалась эта надежда»[145].

Романовский в Ставке (из-за сложностей с обеспечением безопасности в людном Ростове она переехала в июле в Таганрог) подпрыгивал от нетерпения: «Хоть цепочкой, хоть цепочкой, но дотянуться бы до Москвы!»

Однако Врангель был в шоке: «Директива эта, получившая впоследствии название „Московской“, являлась одновременно смертным приговором армиям Юга России. Все принципы стратегии предавались забвению. Выбор одного главного операционного направления, сосредоточение на этом направлении главной массы сил, манёвр – всё это отсутствовало. Каждому корпусу просто указывался маршрут на Москву».

Барон лукавил, ибо каждый в Белой армии знал, что лучшими подразделениями в ней являлись именно добровольческие и «цветные» части, сведённые вместе у Май-Маевского. Они составляли главную ударную мощь, поэтому всякому было понятно: где «цветные», там и направление главного удара. Тем более что Деникин здесь же в Царицыне распорядился отобрать у Врангеля 7-ю пехотную дивизию генерала Тимановского, 2-ю Терскую пластунскую бригаду (небоеспособную, сведённую в батальон численностью в 200 штыков), Осетинский конный полк (60 сабель) и пластунские Осетинский батальон (ещё не сформированный). Отобрал и все шесть танков…

До поры до времени препирательства между Ставкой и Врангелем не выходили за рамки деловых отношений, хотя нервировали всех, кто был в это вовлечён. Деникин писал:

«Но если сношения с „Харьковом“, „Новочеркасском“ и „Пятигорском“ имели характер обмена оперативными взглядами и не выходили из пределов дисциплины и подчинённости, иначе обстояло дело с „Царицыном“. Не проходило дня, чтобы от генерала Врангеля Ставка или я не получали телеграмм нервных, требовательных, резких, временами оскорбительных, имевших целью доказать превосходство его стратегических и тактических планов, намеренное невнимание к его армии и вину нашу в задержках и неудачах его операций. Особенное нерасположение, почти чувство ненависти, он питал к генералу Романовскому и не скрывал этого.

Эта систематическая внутренняя борьба создавала тягостную атмосферу и антагонизмы. Настроение передавалось штабам, через них в армию и общество. В борьбу вовлекалось и английское представительство, как я узнал впоследствии. Интрига получала лишнюю благодарную тему, а политическая оппозиция – признанное орудие.

Эти взаимоотношения между начальником и подчинённым, невозможные, конечно, в армиях нормального происхождения и состава, находили благодатную почву вследствие утери преемства Верховной власти и военной традиции и имели прямое отражение на периферии».

Пока армия побеждала и уверенно продвигалась вперёд, на это тоже можно было не обращать внимания, но потом это непонимание вылилось в открытое противостояние, изнутри подточившее всю Доброволию.