Языки свободного общества: Искусство

Что до современной мысли, то тут кстати было бы заметить, что проблематика жизненной среды стала предметом комплексного изучения и теоретического обдумывания в целой отрасли знания. Выходят специальные ежеквар-тальники Environmental Values, Worldviews: Evironment, Culture, Religion, равно как и другие издания. Передо мной всего лишь рекомендательный список литературы, которую можно поместить в рубрику «environmental thought», – он насчитывает более полутора сотен названий. Ведется подлинно интердисциплинарный штурм проблематики, в ходе которого нейтральное понятие «среды» было заменено более емким культуро– и антропоцентрическим понятием «места». Дельное рассуждение о среде современного человека не может покоиться только на персональных интуициях, оно обязано так или иначе считаться с результатами, полученными в этой области.

Еще одно замечание об интуициях и непосредственных впечатлениях.

«Даже простое общение с рядовыми потребителями искусства, наблюдение за их эстетическими реакциями на то, что они видят и слышат, показывает, что именно так называемое современное искусство ими воспринимается как чуждое и далекое». «Даже простое» заставляет предположить, что в распоряжении L. Т. имеются проверенные данные иного, непростого характера. Но о них мы ничего не узнаем. Тогда позвольте и мне заметить, опираясь на простое наблюдение за эстетическими реакциями, что эстетическая чувствительность не бывает неизменной и что на протяжении последнего века, как, впрочем, и ранее, она существенно трансформировалась у значительной доли публики, проявляющей какой-либо интерес к современному искусству. Залы музеев современного искусства не пустуют, последние большие выставки Колдера, Бэкона, Маг-ритта в музеях Сан-Франциско проходили – на моих глазах, господа! – при большом стечении народа, и нижеподписавшемуся приходилось иной раз постоять в очереди, чтобы попасть в музейные залы. Оставим, однако, в стороне личные впечатления и приватный опыт, которые годятся для эссеистических экстра– и интроспекций, но не могут быть основой научного дискурса. Давайте будем обсуждать победы и поражения «современного искусства» – чьи рамки L. Т., как и другие авторы, не уточнил – на основании более надежных данных. А если их нет в нашем распоряжении, то наиболее достойным способом их обсуждения может быть либо жанр вольной художественной критики, каковая включена в машинерию художественной жизни по определению, либо молчание внешнего наблюдателя, не готового к обоснованному суждению.

Я хотел бы еще на минуту вернуться к трагической ситуации современного человека I. Этот человек, живущий в большом европейском или американском городе, в жизненной среде, будто бы ставшей неиссякающим источником эстетического и психического дискомфорта и учащающихся стрессов, должен быть либо несчастен, либо, по мере привыкания, психически деградировать. Так по L. Т. Но вот свежие результаты.

В 1975 г. исследователи институции Eurobarometer Survay, финансируемые Директоратом по образованию и культуре Европейской комиссии, начали исследование счастья. Да, именно счастья – в согласии с некоторыми современными этическими теориями. Разумеется, они не собирались давать количественное выражение тому, что количественного измерения не имеет. Они всего только попробовали узнать, чувствуют ли себя люди счастливыми. По специальным методикам было опрошено 100 000 респондентов. В США аналогичное исследование было начато в 1980 г., опрошено было 23 724 респондента (General Social Survay, National Opinion Research Center при Чикагском университете). Оказалось, что более всего людей, чувствующих себя счастливыми, живет в Дании (рейтинг 7,96) и в Голландии (7,49), далее следуют Норвегия, Аюксембург и Соединенные Штаты (7,29). Греция (хотя греки имеют более возможностей созерцать подлинные остатки античных памятников, чем кто-либо другой) замыкает таблицу (5,54). В этом нерефлектируемом чувстве счастья, обнаруженном у современных людей I, мы либо должны опознать указанный L. Т. «симптом начала психической деградации», обусловленной интригами и насилием модернистского искусства, либо оставить противоречие не-объясненным.

Я позволю себе не останавливаться на другом умственном конструкте – уже упомянутом выше так называемом постпатриархальном человеке. Этот фантомный образ, описанный раздраженно и с презрением, от которых был избавлен современный человек I, находится в неопределенном отношении к последнему. То ли это частный случай современного человека, то ли, напротив, человек, живущий в наше время, но в качестве анахронизма, то ли речь идет об уникальной отечественной ситуации, то ли это всемирный тип… L. Т., кажется, склоняется к последнему. Помимо упомянутых абстракций и, видимо, их поглощая, L. Т. вводит тотальную абстракцию человечества: «Такова цена, которую человечество заплатило и, увы, еще заплатит за происшедшую эстетическую революцию».