Языки свободного общества: Искусство

Обращаясь же к глубинным причинам происходящего, автор видит их в процессах всемирно-исторического масштаба, а именно – в смене эпох и изменении природы исторического субъекта. Суть проблемы в том, что уходящему патриархальному человеку, догматичному по своей природе, жившему в системе статичных представлений о мире и о собственном предопределенном месте в этом мире, логически противостоит свободный человек, для которого «нет и не может быть никаких окончательных гарантий истинности любой картины мира». Однако в конкретном историческом процессе на смену патриархальному приходит человек «постпатриархальный» – не ставший внутренне свободным, но при этом утративший опору догматического мировоззрения. Он и определяет собой характер современной эпохи. Это человек мятущийся, обремененный неразрешимыми душевными проблемами, разрывающийся между ностальгическим традиционализмом и новыми догмами, унаследовавший потребность в вере, но утративший способность к постоянству верований. Отсюда тяга к ошеломляющим эффектам, поиск кумиров, тяготение к тотальному отрицанию, амбивалентность самооценок. Это человек обиженный и на природу, и на общество, склонный к пресыщению, легко надоедающий самому себе. В завершение автор высказывает слабо мотивированную надежду на то, что у идеи АХ есть будущее, которое видится ему на путях объединения людей, чуждых декадентству, для которых дорога чистота классической формы.

Следует выделить несколько уровней затронутой автором проблематики. Процессы, рассматриваемые в исследовании Таруашвили, имеют как глобальное, так и локальное, собственно российское измерение. Начнем с последнего. Почему АХ в России утратили свой исходный смысл и превратились в нечто не отвечающее идее академии как института, сохраняющего классическую традицию? В логике автора такая эволюция особенно парадоксальна в постсоветской России, ставшей на путь построения гражданского общества и утверждения правовой демократии. Действительно, наряду с другими сквозными институтами и традициями западноевропейской цивилизации, такими как университеты, христианская церковь, римское по своему происхождению право, традиция политической и судебной риторики, обретающая от эпохи к эпохе разные обличья, от античной агоры, через парламенты и конвенты, к телевизионной полемике политических лидеров, АХ выступает в роли механизма, сохраняющего самотождественность нашей цивилизации.

Согласимся с автором: классицизм несет в себе дух интеллектуальной независимости и аналитичности мышления. Как формулирует Таруашвили, конституирующий принцип классицизма – в «сочетании эстетической автономии (свободы) элементов с их упорядоченностью в рамках целого». Отсюда насущная, хотя и бессознательная по преимуществу «потребность европейской цивилизации в искусстве, адекватном его базовым принципам», способном «претворить эти принципы в жизненный и поведенческий стиль отдельных людей». Это глубокое суждение объясняет роль и место классической традиции в целостности европейской цивилизации. Тем не менее, налицо та самая печальная эволюция академии, о которой пишет автор. Помимо причин глобального порядка, о которых речь пойдет ниже, здесь просматривается и локальный уровень детерминации. Для того чтобы его исследовать, надо обратиться к специфическим особенностям российской цивилизации.

Прежде всего надо говорить о механизме имитативного освоения. В общем случае, освоение нового (иного) идет по направлению движения от явления к сущности. Легче всего и раньше всего осваивается форма. За этим следует послойное и последовательное освоение разных уровней сущностного содержания заимствуемого. В итоге однажды наступает глубинное усвоение и освоение. Подобную логику демонстрируют и отдельные люди, и субкультуры, и локальные цивилизации. Ориентированные на растворение в городе мигранты прежде всего усваивают внешние, демонстративные характеристики стиля одежды, поведения, принимают и перенимают модные образцы массовой культуры и т. д. Им требуется не менее десяти лет на то, чтобы превратиться в более или менее зрелого горожанина. Особенность российской цивилизации состоит в том, что рассматриваемый нами процесс обрывается на одной из промежуточных ступеней. У нас принятие внешней формы при наделении ее новыми функциями и вписании в контекст несколько трансформированной традиционной целостности застывает, и в этом – одна из сущностных характеристик российского универсума.