Языки свободного общества: Искусство

Непросто, наощупь, методом проб и ошибок, как это всегда бывает в истории культуры, формируются новые стили, новые эстетические системы (и, соответственно, языки художественного мышления), которые решают задачи вписания человека в меняющийся мир. Складывается ситуация, когда существенно различающиеся культуры, субкультуры, эстетические системы живут бок о бок, взаимодействуя и соотносясь друг с другом. При этом люди, находящиеся на противоположных полюсах культурного пространства, могут утратить возможность коммуникации на глубинном уровне, поскольку принадлежат к настолько различающимся культурным системам, что это блокирует понимание и сопереживание. Я полагаю, что здесь мы имеем дело именно с таким случаем. А. И. Таруашвили – человек, избравший классическую систему как единственную, сформировавший соответствующую этому систему вкусов и предпочтений, отождествившийся с данным языком художественного мышления, – воспринимает эстетически организованную среду современного общества как стрессирующую, искренне не понимая, как это может кому-то нравиться. Я убежден в том, что одновременное пребывание в нескольких эстетических системах продуктивнее. Это не только отвлеченное суждение. Скажем, Моцарту я предпочитаю Бетховена, но это непринципиальные вкусовые предпочтения в рамках классического стиля. Однако наряду с симфонической классикой я обретаю душевное равновесие, слушая Колтрейна и Майлса Девиса. Что же до архитектуры, то мне ближе русский модерн, в котором я нахожу пафос приватности, обращенность к отдельному, частному человеку, соразмерность ему, а петербургский ампир, при всей его чистоте и стилевой завершенности, остается для меня отчужденной казенно-имперской декорацией.

Рассматривая общекультурные последствия происшедшей эстетической революции, автор фиксируется на эстетизации алогизма и видит опасность в том, что «стиль мышления перетекает из искусства» в другие сферы – науку, а в перспективе суд, систему государственной службы. Эстетизация алогизма и другие, не менее деструктивные, моменты, безусловно, присутствуют в современном искусстве. Однако мы должны ответить на вопрос: является ли это искусство неким фантомом, порожденным имманентной логикой, либо оно есть выражение объективных процессов, которые переживает европейская цивилизация? Я убежден в том, что перед нами субъективное переживание объективного процесса трансформации реальности. А массовое принятие этих произведений – свидетельство того, что их авторы не сошли с ума, не дурачат почтенную публику, а выражают нечто важное и актуальное для всех остальных, не наделенных способностью создавать, но движимых потребностью переживать образ мира, «данного им в ощущениях», в эстетически освоенных формах.

Надо ли пресекать деструктивные по своему духу идеи и тенденции, к чему призывает нас Таруашвили? Здесь мы касаемся сложнейшей проблемы. Дело даже не в том, что ограничение творческой свободы противоречит духу либеральной демократии. Дело в фундаментальных ограничениях человеческих возможностей к познанию и прогнозированию. В том, что будущее всегда трансцендентно настоящему. Качественные изменения непредставимы, а развитие нельзя планировать. Новое всегда отрицает предшествующее ему, хотя бы в некотором отношении. Любая сложившаяся целостная культура подобна лейбницевской монаде. Изнутри нее провидеть идущее на смену нельзя по фундаментальным обстоятельствам. Образ хаоса носит не отвлеченно-математический характер. Он задан культурно и остро аксиологичен. Мы переживаем как хаотизацию разрушение или нарушение устойчивой модели. Однако в хаосе и из хаоса может рождаться перспективное качество. Могли ли римские интеллектуалы и политики предвидеть панораму средневековой реальности? Могли ли они делать что-либо, кроме бесплодных на последнем этапе попыток сохранять модель античного космоса?

Качественные изменения несут с собой одну грустную истину. Смертны не только мы, но и весь наш мир. Все то, что дорого нам, что представляется нам вечным. Обычно люди стараются не думать об этом, но в эпохи больших перемен истина открывается перед теми, кто готов к ее восприятию. Всю свою историю человечество выживает ценой постоянных изменений, отрицая и уничтожая предшествующее, выстраивая новое на костях старого.