Языки свободного общества: Искусство

Так в чем же дело? Верил или не верил сам Б. Берн-штейн в то, что он писал о моей авторской позиции? Сказать этого не могу: я не настолько умный, чтобы читать между строк мысли отдельных моих оппонентов, и не настолько смелый, чтобы публично высказывать об их скрытых мыслях свои мнения, даже если бы таковые у меня имелись. Допустим, что верил. Но о том, что с неизбежностью из такого допущения следует, было бы лучше умолчать. Теперь допустим, что не верил, что только изящно пошутил. Тогда нельзя не признать, что в такой шутке г-на Бернштей-на была бы изрядная доля серьезности. Это значило бы, что, говоря об L. T. как о субъекте, сублимировавшем «психологию заключенного, который после многих лет тюрьмы не может освоиться с волей», чьи воззрения на искусство и общество воплотили «тоску по диктатуре и неволе», а рассуждения о свободе – это лишь «десятки о– и отговорок», т. е. массированная ложь, Б. Бернштейн имеет в виду не кого иного, как А. Таруашвили, и при этом основательно рассчитывает на то, что многие, очень даже многие читатели об этом догадаются. Ну а если вдруг не догадаются? Тем лучше! Пускай себе воображают, что Таруашвили морочит им голову, пускай гневаются на него за это, а то ведь, чего доброго, с ним согласятся – что тогда? Ужас!

Но самое главное в такой позиции – ее безупречная защищенность. Находясь в подобном укрытии, можно спокойно перейти на личности, беспрепятственно излив всю свою досаду на оппонента, ибо, если и сыщется кто-то не в меру щепетильный, кто скажет: «Это что же вы, голубчик, делаете? Вы ведь человеку в спину бьете!» – ему всегда можно будет ответить: «Ой, простите, а я и не думал, что это человек! А я думал, что это его тень/его персонаж!», и т. д., и т. п.2

Автору же критикуемой статьи можно, доверительно понизив голос, сказать примерно следующее: «Вы что, не понимаете, к чему дело шло? Шум, скандал, пересуды, испорченная репутация!.. Да вас потом ни в один приличный журнал не пустили бы! А благодаря мне все в ажуре, все вас теперь просто считают остряком-парадоксалистом. Кому-то даже понравилось, ей-богу, я и сам слышал! Так что бросьте дуться, скажите-ка мне лучше спасибо…». И тот, кого на весь свет ославили мистификатором, должен еще и преисполниться благодарности к тому, кто его так ославил.

Да, такая стратагема достойна настоящего бойца! Вопрос лишь в том, достойна ли она ученого или просто интеллектуала, если даже не всякий политик решился бы при случае пустить подобную в ход.

Впрочем, не исключено, что Бернштейн ничего такого в мыслях не имел, что этот эффект порожден какой-то невообразимой случайностью. Но сам эффект, тем не менее, налицо, и я опасаюсь, как бы он не вызвал у кого-то желания его воспроизвести, так как уверен, что если подобные «изящные» приемы найдут распространение в научных и серьезных публицистических текстах, то с течением времени поле интеллектуального общения станет проходимым только для элегантной болтовни и демагогии. Как участник такого общения я заинтересован в том, чтобы этого не произошло. Потому и прошу всех, кто эти строки читает, всячески воздерживаться от его применения в полемических целях.