Языки свободного общества: Искусство

Боюсь, однако, что Яковенко не обратил на это достаточного внимания. Так, начиная абзац, он пишет: «Надо ли пресекать деструктивные по своему духу идеи и тенденции, к чему призывает нас Таруашвили?» – из чего должно следовать, будто я призываю пресекать какие-то идеи («тенденции» я оставлю в стороне, поскольку плохо понял, что Яковенко под ними подразумевает). Я бы не стал останавливаться на этих словах, если бы их автором был не Яковенко, а, положим, другой мой оппонент, Б. Берн-штейн, так как думаю, что в подобном случае читатель остерегся бы доверять им полностью, учитывая общую раздражительную тональность и памфлетный стиль контекста. Но слова включены в контекст относительно спокойный, местами даже одобрительный. И это заставляет меня опасаться, что кое-кто из читателей, забыв о том, что я писал, может им поверить. На этот случай напоминаю, что именно написано мной в «Полемических заметках»: «Иное дело – государство по-настоящему либеральное: оно не может, оставаясь самим собой, пресекать выражение даже деструктивных по своему духу идей, если они прямо не направлены против его основ и не навязываются гражданам помимо или против их воли». Как видите, я говорил как раз о невмешательстве в сферу идей, подобающем либеральному государству. Говоря же о пресечении выражения идей, которые «прямо. направлены против. основ» свободного общества, я лишь имел в виду действующие во многих демократических странах законы, которые недвусмысленно запрещают пропаганду расовой, религиозной и т. п. нетерпимости. Пользуясь случаем, я хотел бы восполнить пробел моей статьи, посмотрев на такую практику с общей точки зрения.

Хороши ли подобные запреты? Могу сказать одно: как противоречащие самой идее либерального государства, они могут в нем допускаться лишь в порядке чрезвычайной меры. Между тем они имеют статус законов, действие которых, в отличие от чрезвычайных мер, во времени не ограничено. Не стану выяснять, могут ли быть в правовом отношении оправданы такие бессрочные запреты; это в контексте нашего разговора не так важно. Важно, однако, то, что их введение можно понять. Это тот случай, когда общества, жизнь которых регулируется демократическими конституциями, лишены сопротивляемости – и моральной, и интеллектуальной – в отношении идей, одобряющих их разрушение, отчего государственная власть ради сохранения демократии вынуждена налагать бессрочное ограничение на основную для демократии свободу. Понятно, что триумфом демократических принципов такое положение не назовешь. Однако оно весьма поучительно, так как подводит нас к основному противоречию (если не сказать – зияющей пропасти) между, с одной стороны, правовыми принципами и, с другой, – культурным фоном той среды, в которую они должны внедряться. А ведь эта среда налицо не только в формирующихся (что в общем закономерно), но и в уже давно сформировавшихся, развитых демократиях! Неужели прав был сказавший, что демократия требует от всех граждан тех качеств, которые уже по определению могут быть присущи только немногим? Надеюсь, что не прав. Но твердо знаю, что он был гораздо ближе к истине, чем конформисты, безоговорочно одобряющие культурный status quo демократии и тем самым невольно мостящие дорогу ее будущим отрицателям. Можно сколько угодно перечислять социальные, демографические и иные причины успеха, который так часто в наш век выпадает на долю идей нетерпимости. Но даже все они вместе ничего не объяснят без учета непосредственной причины этого феномена, состоящей в том, что гуманные и высокоинтеллектуальные юридические принципы встречают сопротивление культурно-психологической среды, которую переполняют источники антигуманной и антиинтеллектуальной культуры, успешно данную среду деформирующей.