Языки свободного общества: Искусство

И последнее, что я хотел сказать по поводу полемической позиции Бернштейна. Известно, что всякий солидный, уверенный в себе оппонент в ходе сколь угодно резкой критики старается найти, – а если находит, то констатирует, – точки соприкосновения своей позиции с позицией пропонента, или, проще говоря, отмечает то, в чем с ним согласен. Не найдется ли среди основных тезисов и моей статьи такого, с которым хотя бы по существу мог согласиться мой оппонент, г-н Бернштейн, однако не согласился или, по крайней мере, ничего о своем согласии внятно не сказал? Кажется, найдется. Защищая демократию от лапутянских на нее посягательств, Бернштейн достаточно громко заявляет себя приверженцем этого строя жизни. Правильно делает: стыдиться тут нечего; можно об этом сказать и громко! Но вот я, говоря о современной практике формирования художественной среды, ставлю проблему, имеющую самое непосредственное отношение к интересам демократии: я вполне ясно говорю об очевидном для всех посягательстве на свободу граждан (или, если хотите, частных лиц), осуществляемом в форме, которую трудно определить иначе как принуждение к потреблению. Казалось, вот бы ему поддержать меня тут хотя бы в принципе, прямо и определенно согласиться с тем, что практика навязывания художественной продукции не может быть в свободном обществе терпима, причем независимо от того, кто ее осуществляет – государство или отдельные группы, реалисты или декаденты, – равно как и от того, насколько она распространена; признать, что такая практика недопустима даже тогда, когда проявляется в виде единичных фактов! Вот бы ему подумать вслух или поспорить о том, какие механизмы защиты от такого принуждения можно и нужно создать или укрепить. да мало ли о чем еще! Но нет, куда там! Вместо ответа я слышу амбициозную невнятицу о том, что на Западе люди пешком на работу не ходят, что, сидя в персональном авто, они не обращают совсем никакого внимания на отталкивающую рекламу и на такие же витрины и здания (как будто я ничего не сказал о подпороговых ощущениях и об их суммации или как будто сам Бернштейн об этом давно и хорошо изученном психологами эффекте сам ничего не слыхал), что люди там хотя и гуляют по колено в эстетических помоях, но запаха не чувствуют, а если уж в крайнем случае найдутся среди них такие мимозы, те могут пойти проветриться на площадь Согласия, и т. д., и т. п. А чтобы придать больше веса своим рассуждениям, он обрушивает на L.T., т. е. на меня, упреки в скрытой враждебности демократии, обвиняет в утопизме и экспериментаторстве, не разобравшись толком ни в том, что такое утопизм, ни в том, что такое экспериментаторство, и впадая при этом в вопиющее противоречие сам с собой3.

Так почему же в столь важном вопросе Бернштейн отказывается поддержать демократию своим авторитетным словом искусствоведа? Может быть, выставляя себя приверженцем демократии, он маскирует свою органическую к ней неприязнь? Упаси меня Бог от таких скороспелых выводов! Я скорее склонен думать, что Бернштейн демократию ценит очень высоко. Беда лишь в том, что еще выше демократии он ценит искусство, а еще выше искусства ценит свое мнение о нем. В итоге такой системы предпочтений значение слова «демократия» в сознании Бернштейна преображается до неузнаваемости. Любая группа, которая возьмется поощрять и поддерживать искусство, имеющее шанс действительно понравиться публике, и при этом с полным на то основанием и соблюдением всех законных процедур потребует от администрации, чтобы та в рамках своих ограниченных законом полномочий обеспечила к этому искусству (хорошее оно или плохое) доступ, соответствующий объективно установленному, проверенному и доказанному желанию публики это искусство видеть, – любая подобная группа будет воспринята им как опаснейший враг ценимого им искусства, а заодно и демократии. Но какого именно искусства? Да-да, именно того, которое почти никто не желает видеть, да и никто бы вообще не желал видеть, если бы его не навязывали, как платье голого короля, непрерывно нагнетая и цинично эксплуатируя страх обывателя прослыть дураком. В итоге той же системы предпочтений Бернштейн просто не может понять – и объяснять ему это, как видно, бесполезно, – что выволакивание столь ценимого им сегодня искусства на улицы, вокзалы, в подземные переходы, супермаркеты и парки я считаю недопустимым не потому, что считаю его плохим и вредным (хотя я считаю его и безнадежно плохим, и крайне вредным), а исключительно на том основании, на каком, к примеру, федеральный закон США запрещает курение в общественных местах, кроме специально для этого отведенных. Ведь мотивирован этот запрет не тем в первую очередь, что курильщики наносят ущерб здоровью людей (если бы это было достаточным основанием для запрета, то пришлось бы и самим курильщикам запретить употребление табака), а тем, что, куря на улицах, курильщик принуждает к пассивному курению массу людей, не желающих курить, и тем самым посягает на их свободу.