Языки свободного общества: Искусство

Для меня такое мнение совершенно неприемлемо, так же как неприемлем для меня и радикальный социал-дарвинизм, из которого подобные суждения вытекают. Нормальное демократическое общество основано на конкуренции, но на конкуренции честной, справедливой, а значит, регулируемой строгими правилами; ничего общего с дарвиновской struggle for life такая борьба иметь не может. И уж если искать такой борьбе сколько-нибудь приемлемую аналогию, то найдется она не в дикой природе, а внутри самого общества. Эта аналогия – спорт, принцип которого требует, чтобы состязание совершалось caeteris paribus, т. е. при максимально возможном соблюдении равных условий. Осуществись дарвиновская «борьба за жизнь» в жизни социальной, она привела бы к повсеместной победе не лучших, а худших, ибо под видом утверждения «права сильного» стало бы проводиться устранение действительно сильных сплоченными слабыми, удовлетворяющими чувству собственной зависти, а также мелкими ловкачами-одиночками. В первую же очередь пострадает и погибнет главное достояние человечества, слово, так как бескомпромиссность борьбы всех против всех обернется беспринципностью, а следовательно – тотальной демагогией и ложью, которые вконец исказят все значения и лишат смысла словесное общение людей.

Нет, нормальное, т. е. свободное, общество не может не стоять на праве, которое обеспечивает основные гарантии всем. В таком обществе жители дома или квартала, права которых ущемляются, не оказываются перед выбором: уезжать им прочь или стоять в пикетах, отнимая для этого время от своей работы или отдыха. В таком обществе даже один из этих жителей способен в судебном порядке защитить право их всех на чистый воздух и свободу от эстетической агрессии, также как это способен сделать любой посторонний человек (третье лицо). Но в первую очередь их должен защищать закон в лице государства, причем независимо от наличия или отсутствия жалоб; если же представители государства систематически этого не делают, то тем самым они компрометируют саму идею государства, и общество должно быть вправе и способно добиться их замены на их постах. Отрицая это, мы придем к нелепому выводу, что право на здоровую среду имеет лишь тот, до кого успело дойти экологическое просвещение, а кто еще не знает о вреде тех или иных выбросов или не получил сведений, что они происходят в его районе, тот пускай потом не жалуется, но либо терпит, либо меняет адрес. С таким подходом согласиться невозможно.

То, что рынок, включая и рынок художественной продукции, должен быть свободен, у меня, как и у Яковенко, не вызывает сомнений. Но в отличие от моего оппонента я исхожу из – как мне представляется – давно доказанного и в теории, и тем более на практике положения, по которому свободный рынок очень скоро перестает быть свободным, когда правила поведения его субъектов не регламентированы строгими правовыми нормами. «Саморегулирующийся» рынок – это саморазрушающийся рынок. Повторюсь: на нем побеждают не самые умелые и способные, а самые наглые и бессовестные, не сильные, а слабые, объединенные завистью и ненавистью к сильным.

Побеждают на таком рынке и одиночки, но такие, чья сила – хитрость, этот ум дурака и талант бездарности. Иначе как системой законов, защищающей одних производителей и торговцев от внеэкономического давления со стороны других производителей и торговцев, а потребителей – от навязывания и обмана со стороны вышеупомянутых субъектов рынка – иначе как системой, устанавливающей общие для всех «правила игры», свобода рынка обеспечена быть не может. Это касается и рынка художественной продукции.

Тут, как мне кажется, мы самим ходом рассуждения подведены к проблеме, которая хотя и не была мною затронута, но поднята в отзыве Яковенко. Он пишет о потреблении опасной для жизни, однако соблазнительной продукции, отмечая, что это потребление играет свою полезную и даже необходимую социальную роль, так как позволяет обществу освобождаться от так называемых дез-адаптантов, в первую очередь и становящихся жертвой соблазна. Уверен, что в ответ на это суждение моего оппонента, далеко не я один мог бы его спросить, не кажется ли ему, что, когда такой соблазн распространяется не только на взрослых, но и на детей (а это, как пишут, и есть те самые, кто наиболее к нему восприимчив), то среди его малолетних жертв процент потенциальных дезадап-тантов резко снижается, приближаясь к его проценту среди всего детского населения в целом, а быть может, и становится ниже, ибо тяга ко всему новому и необычному часто в особой степени присуща тем детям, от которых общество может ждать в будущем особенно много благодеяний и которых по этой причине никак нельзя назвать балластом общества; я имею в виду одаренных детей.