История социологической мысли. Том 2

Это был важный период формирования научных взглядов Леви-Стросса, потому что, с одной стороны, у него установились близкие отношения с кругом Франца Боаса, с другой – он оказался под сильным влиянием Романа Якобсона, выдающегося представителя структурной лингвистики. После возвращения во Францию в 1948 г. он защитил диссертацию и уже в следующем году опубликовал начатые в эмиграции «Элементарные структуры родства» (Les structures élémentaires de la parenté) – труд, который упрочил его позиции как ученого и который иногда до сегодняшнего дня считается его самым большим достижением. Леви-Стросс работал в Музее человека в Париже и в École pratique des hautes études, после чего его пригласили в 1959 г. на кафедру социальной антропологии в Collège de France, где он преподавал до выхода на пенсию в 1982 г. В 1973 г. его выбрали во Французскую академию.

Помимо упомянутых уже работ он опубликовал среди прочих такие книги, как «Раса и история» (Race et histoire, 1952), «Структурная антропология» (Anthropologie structurale, 1958–1973, 2 т.), «Неприрученная мысль» (La pensée sauvage, 1962), «Тотемизм сегодня» (Le totémisme aujourd’hui, 1962), «Мифологики» (Mythologiques, 1964–1971, 4 т.), «Путь масок» (La voie des masques, 1975), «Взгляд издалека» (Le regard éloigné, 1983), «Прочитанные лекции» (Paroles données, 1984), «Ревнивая горшечница» (La potière jalousie, 1985), «История рыси» (Histoire de lynx, 1991). Также внимания заслуживают многочисленные интервью, которые давал Леви-Стросс, самое важное и самое обстоятельное из которых было опубликовано, впрочем, также и на польском[507]. Для социолога работы этого автора не являются в целом легким чтением, потому что требуют введения в специфический мир Леви-Стросса, который не столько отвечает на уже поставленные в социальных науках вопросы, сколько пытается переориентировать эти науки.

Научные взгляды основателя структурной антропологии сформировались под влиянием многих мыслителей и ученых, среди которых можно, ссылаясь на его собственные признания, назвать и Руссо, и Маркса, и Фрейда, и Дюркгейма, «непостоянным учеником» которого он себя считал, и ценимого особенно высоко Мосса, а также Крёбера, Франца Боаса и многих других авторов. Однако решающую роль сыграла, безусловно, структурная лингвистика, а особенно фонология. Впрочем, знаменательно, что, объясняя причины, например, своего раннего интереса к Марксу и Фрейду[508] или восхваляя ту или иную работу Крёбера, он указывал, в сущности, на то же самое, что заворожило его позже в языкознании, а именно на установку ни в коем случае не останавливаться на том, что доступно путем непосредственного наблюдения за фактами, и не придавать чрезмерного значения тому, в чем члены исследуемых популяций отдают себе отчет, что понимают и осознают.

Большинство антропологических работ Леви-Стросс воспринимал именно как плохой, наивный эмпиризм, который ведет к простой регистрации разных обычаев, верований, систем родства и т. д. и в крайнем случае указывает на чисто внешние сходства между ними, в то время как настоящая научная деятельность состоит в попытках достичь того, что скрыто под поверхностью исследуемых явлений. И, как он вспоминал, именно Маркс и Фрейд учили его, что «‹…› общественные науки не создаются последовательностью событий, так же как точкой отсчета в физике не являются данные чувств: цель состоит в построении модели, в изучении ее особенностей и различных способов ее реагирования в лабораторных условиях, чтобы затем использовать эти наблюдения в интерпретации того, что происходит в опыте и что может оказаться весьма далеким от любых предвидений»[509]. Эта точка зрения наиболее четко отличает структурализм Леви-Стросса от других «структурализмов», создатели которых были склонны полагать, что структуры просто обнаруживаются в реальности[510].