Холодное детство. Как начать жить, если ты нелюбимый ребенок

У меня невероятное для советского ребенка количество игрушек. Но я ими не играю. У меня не складывается сюжет для игры. Бывает, что прекрасный принц едет спасать принцессу, запертую в замке. Но никак не доскачет. И не достигнет цели. Иногда юная индианка в легком сари идет за водой на пруд. Останавливается там и стоит. Никогда не набирает воды. Постоит на берегу и возвращается в хижину.

Я только читаю и вяжу с удовольствием. Два этих занятия дают возможность отвлечься и передохнуть от поддержания отношений с мамой. Ведь если я перестану их поддерживать, отношения могут вообще сойти на нет. Я слишком хорошо знаю, что мама легко обходится без меня много месяцев подряд. А я – нет. Она нужна мне.

Со стороны наши отношения выглядят прекрасно. Заботливая мама, послушная дочь. Охи и ахи подруг и соседок. Просьбы поделиться секретами воспитания. В ответ мама лишь скромно опускает глаза и пожимает плечами.

Навыки игры у меня скоро исчезнут вовсе. Мама займет все мое внутреннее пространство. Мне останется только депрессия и субфебрильная температура годами.

Освободиться от нее я смогу только через страшную ломку и терапию. Чтобы наконец начать знакомиться с собой. В 18 лет.

<p>Глава 29</p><p>Первый раз на море</p>

В десять я впервые увидела море.

Мой отец был одним из ликвидаторов последствий аварии на Чернобыльской АЭС. Платили там хорошо. Так у нас появились деньги на поездку.

Мы отправлялись почему-то прямо в мой день рождения, в плацкартном вагоне, пропахшем потом, солеными огурцами и жареной курицей. У меня началась ангина, и я ехала с температурой 39. Помню боковую полку, жесткую простынь и то, как плохо мне было.

Дальше Симферополь, троллейбус до Алушты, вокзал, где толпились в ожидании приезжих хозяева сдаваемого в аренду жилья.

Мы поселились в одной из комнат квартиры, владельцы которой летом вчетвером переселялись на кухню (!), а три комнаты сдавали. Мама, папа, брат и я оказались в одной комнате, заставленной кроватями. В двух других комнатах было еще по столько же народу. Итого на один туалет и одну ванную комнату приходилось 16 жильцов!

Дальше в списке ужасов советского отдыха шел пляж, на котором не то что яблоку, сливе негде было упасть. Занять деревянный лежак считалось большой удачей. И на море зачем-то полагалось сидеть с утра до вечера.

Я сгорела в первый же день. В семье я одна рыжеволосая с белоснежной кожей. Родители либо не думали о последствиях, либо им было все равно.

На следующее утро моя кожа сплошь покрылась волдырями. От обширного ожога поднялась температура. Я еле дождалась, когда закончится этот «отдых». Уровень моего дискомфорта был настолько велик, что саму поездку я практически не помню. Только ее кошмарное начало.

Много лет после я была уверена, что не люблю море. Но в 2018-м открыли Крымский мост, и мы рискнули поехать в Крым. Побывали в Керчи, Ялте, Евпатории и Севастополе. И тут я наконец поняла, что столько лет бежала от самого родного моря, которое просто не успела полюбить.

А для любви мне нужно чувствовать себя хорошо – находиться в просторном номере или доме, с хорошей едой и кофе. Жить в своем темпе, а не ждать очереди в туалет, толкаться на пляже и называть это отдыхом.

А Крым оказался таким родным, таким исторически глубоким и таким бесконечно интересным, что я полюбила его до боли в сердце. И больше никуда не хочу.

<p>Глава 30</p><p>Евпатория</p>

Почему-то февральская Евпатория. Сырая и теплая.

Мы с отцом «отдыхаем» в санатории невыносимые 28 дней. Оба постоянно кашляем, у нас один «профиль», поэтому ездим «лечиться» вместе. Мама по своему «профилю» ЖКТ ездит в санаторий одна. Летом, когда мы с братом у бабушек в Сибири.

Я предчувствовала, что мне здесь будет плохо. И не ошиблась. Я не выношу молчания и одиночества. Мне тоскливо. Дома хотя бы мама рассказывает о себе, а я ее слушаю. Отец же просто молчит. Читает газеты, журналы, а меня не замечает.

Заговорить с ним у меня получается редко. От стресса я буквально теряю дар речи. Так мы и живем, рядом, но не вместе. У него своя жизнь, у меня – своя, больше похожая на бесконечную психологическую казнь.

Комната в санатории тесная, две кровати по стенкам. Как тюрьма, из которой мне не вырваться. Приходят девчонки, зовут гулять. Отказываюсь. Глубокая тоска сильнее меня.

И еще я не понимаю, что происходит. Дома отец ведет себя по-другому. В одну из ночей я просыпаюсь и чуть не задыхаюсь от сильного запаха перегара. Не хочу верить, что он все-таки выпил. Иду в коридор к мусоропроводу, ищу бутылки. Вот они, красавицы, стоят! Несколько штук, из-под пива и чего-то еще.

Земля уходит из-под ног. Я одна, чудовищно одна. И не знаю, как мне быть. Слезы рвутся наружу. Когда уже домой?

Наутро отец будет все отрицать, как обычно:

– Не пил, ты что, доча?!

Я отчаянно хочу ему верить, но знаю, что он врет. И мне еще хуже, чем было. Стыдно идти на завтрак. От отца до сих пор ощутимо разит.

– Ты же обещал не пить! – в отчаянии кричу я.

Слова «все нормально», произнесенные заплетающимся языком, бесят. Потому что это ни хрена не нормально. И не надо мне рассказывать!