Холодное детство. Как начать жить, если ты нелюбимый ребенок

Я одна, совершенно одна. Вокруг огромный холодный космос. Мне не на что и не на кого опереться. Я хочу домой, хотя знаю, что никто не поймет и не разделит со мной происходящий ужас. И если бы такой человек у меня был, я вряд ли бы нашла слова, чтобы объяснить.

Мне остается удержаться в холодном космосе до отъезда домой. Болтаться в безвоздушном тоскливом пространстве и ждать, ждать, ждать.

<p>Глава 31</p><p>Джуля</p>

Слезы катятся градом. Я и не знала, что способна так рыдать. Но даже громкие стенания не облегчают мое горе.

Много лет я мечтала о собаке, о большой собаке! Об афганской борзой или, на худой конец, об ирландском сеттере. Отец же привез какую-то чумазую шмакодявку. Она смотрит на меня огромными от страха глазами и подходит ближе, чтобы утешить.

Моя мечта разбита вдребезги. На мел-ки-е ку-соч-ки…

Оказалось, это собака моего кузена. Наши отцы, родные братья, совершили сделку века: один отдал собаку своего сына, другой ее забрал для дочки.

Кто там думал о чувствах детей и думал ли вообще, осталось неизвестным. Отец прилетел с собакой в Москву. Дальше ехал поездом. Вышел с ней погулять на остановке, а собака, испугавшись свиста соседнего состава, вдруг дала деру. Отец побежал было за ней, но в этот момент тронулся и его поезд, от которого он побоялся отстать и поехал дальше без собаки.

Другой на его месте махнул бы рукой и забыл неудавшуюся историю. Но отец не мог бросить собаку. На следующей станции он сошел с поезда и поехал обратно. Собака бегала по платформе и, увидев отца, от радости чуть не бросилась под поезд.

Домой они добирались на проходящем товарняке с углем, а дома встретили рыдающую меня.

На следующий день отец уехал на работу, а собака от горя слегла и целый день не поднималась, отказываясь от еды и питья. Вечером же радовалась как безумная, когда отец вернулся.

Мои мечты о большой собаке постепенно забывались и в конце концов окончательно растворились вместе с угольной пылью от поезда, из-под слоя которой вдруг вынырнула очаровательная мальтийская болонка Джуля редкого рыжего окраса. Очень серьезная, ласковая и послушная. Моя собака.

Мы прожили вместе одиннадцать счастливых лет. Джули не стало в ее 14, когда я уже училась в Москве. Я рыдала три дня, пугая соседок по комнате. На тот момент это была самая большая потеря в моей жизни. Моя Джуля теперь смотрит на меня с фотографий.

<p>Глава 32</p><p>Первое мая 1988 года</p>

Первое мая. Тепло. С улицы доносится музыка. Праздник. Скоро начнется демонстрация.

На кухне стоит торт. Большой, шоколадный, из него торчат фигурные зайцы. Такой торт – сам по себе праздник. Шоколадно-ванильный аромат заполняет всю кухню. Отец привез его из Киева, где был проездом после Чернобыля. То есть это настоящий подарочный торт, да еще из такого места, как Киев!

Я радуюсь солнечному утру, торту, выходному дню. Хорошо-то как! Мы с мамой собираемся на демонстрацию. На мне новый синий плащ. Я кажусь в нем взрослее. Неожиданно повздорили из-за шапки. Мама велела мне надеть ее, а я отказалась, потому что тепло. Пусть солнце светит прямо на волосы. Мама прибегла к шантажу: сказала, что не возьмет меня с собой. Она была уверена, что я испугаюсь и соглашусь на шапку. Но мне почти одиннадцать, я вступила в подростковый возраст и не хочу уступать. Надоели мне эти шапки! Я одна в них хожу до самого лета! Мама обиделась и ушла.

Радость моя мгновенно улетучилась, внутри заклокотали гнев и обида. Пойду с отцом, решаю я. Он идет позже, еще только собирается.

На демонстрации мы встретили маму. Она махнула мне рукой, мол, иди ко мне. Я отказалась. И тут поняла, что меня буквально скручивает от ужаса. Что я наделала?! Ведь я знаю, что будет потом. Что на меня нашло?

Дальше было самое страшное. Мама перестала со мной разговаривать на много-много дней. Я исчезла для нее, стала пустым местом. Потому что за мой проступок меня можно было только казнить, нельзя помиловать.

<p>Глава 33</p><p>Мама в больнице</p>

Мне было четырнадцать, когда мама попала в больницу. Брат учился в другом городе, отец находился в командировке.

Я осталась одна. Охваченная тревогой, в пустой квартире. Без связи с кем-либо из моей, пусть дисфункциональной, но какой-никакой семьи. Чтобы снять тревогу, я отдраила квартиру и села планировать меню для мамы на завтра. В больницах невкусно кормят. Наверняка она там голодная.

Утром я должна была идти в школу и пошла. Но тревога звенела в голове так громко, что ничего из сказанного на уроках я не запомнила, а когда вызвали к доске, не смогла ответить. После школы бросилась на кухню. Три часа у плиты. Приготовила все, что могла придумать. Разложила по банкам. Упаковала. Еле подняла.

Полтора километра до больницы шла с остановками. Ставила сумки на землю и отдыхала. Маму должны были прооперировать вечером. Вдруг она умерла, а мне не сообщили? С бешено колотящимся в груди сердцем вхожу в здание больницы. Называю фамилию. Уф, сейчас позовут! Жду.