Холодное детство. Как начать жить, если ты нелюбимый ребенок

Моя постель дальше от входа. Мамин диванчик прямо у двери.

Отец сразу садится к ней и начинает перечислять претензии. Повторяет одно и то же много раз, как будто пытается себя «завести».

Пьяный отец – наша общая беда. Мы с мамой противостоим ему единым фронтом. Ну, как противостоим? Молчим и дрожим от ужаса. Бывало, он лез в драку. Бывало, кричал так, что приходили соседи.

Я внимательно наблюдаю за ним и считаю, что смогу что-то сделать, если он распалится больше обычного. Больше всего меня беспокоят ножи на кухне. Я боюсь, что он зарежет маму. В моем представлении убить почему-то можно только ножом.

И я обдумываю, как мне выйти из комнаты и оказаться в кухне быстрее, чем он. Успеть спрятать ножи. Но дальше мыслей дело не идет. Я боюсь сдвинуться с места. Время от времени хлопаю покрасневшими глазами и жду, когда закончится этот кошмар.

Я учусь во втором классе. Утром мне в школу.

Чтобы прийти в себя после «спектакля», мне нужна примерно неделя. Все это время я буду очень подавлена и ни с кем не смогу говорить. Но сейчас все не важно. Главное, чтобы отец наконец прекратил.

А когда он выйдет покурить, я точно спрячу ножи.

<p>Глава 26</p><p>Неряха</p>

До десяти лет я была «неряхой».

Колготки наизнанку и разбросанные вещи были привычным пейзажем моей жизни.

А в десять лет я вдруг начала раскладывать вещи по местам, вытирать пыль, пылесосить, мыть пол. Разбирала шкафы, стирала в старой советской машинке с ручным отжимом. Меняла постельное белье и полотенца, терла шкафы, драила холодильник и сантехнику. Поняла, что нужно убирать ежедневно и тогда не придется делать генеральную уборку. Можно сказать, придумала систему «флай леди»[3] раньше Марлы Силли.

Квартира сияла. Соседи приходили в изумление. Каждый день после школы я бралась за тряпку и пылесос.

Лет в четырнадцать уборка стала буквально продолжением меня. Я НЕ МОГЛА не убирать. Мама мою страсть к наведению порядка просто не замечала. После уборки мне становилось легче, как будто тяжесть на душе уменьшалась.

Я стала ясно понимать, что что-то не так, когда начала жить одна. На вопрос «Уборка для меня или я для уборки?» правильным ответом было «я».

Как потом оказалось, избавиться от такого легитимного способа канализировать гнев крайне сложно. Во-первых, гнева много, во-вторых, он не осознается. Требуется глубокая работа, которую предлагает только психоаналитическая терапия.

Потому что копать надо глубоко. И вуаля, спустя годы уборка существует для меня, а не я для нее. Гнева стало в разы меньше, и, даже если он есть, я разрешаю ему быть и могу выразить словами свои эмоции.

А для уборки приглашаю уборщицу.

<p>Глава 27</p><p>Атрибут женственности</p>

Единственный атрибут «женственности», который я в детстве выбрала сама, – это серьги. Просила проколоть уши лет с трех, но разрешили только в девять. Мама считала, что в школу в серьгах ходить нельзя.

В четвертом классе я наконец пришла на урок в прекрасных золотых сережках-листиках, учитель пения заставил меня их снять. И я весь урок держала их в кулаке, чтобы не потерять.

А после он отозвал меня в сторонку и заговорщицки сказал:

– Яна, пусть папа на работе сделает тебе металлические скобочки вместо сережек, чтобы они совсем были незаметны на ушах.

В общем, перед его уроком я снимала серьги и все 45 минут сжимала в кулаке. Или оставляла классной на хранение. И постоянно боялась потерять.

Серьги у меня были одни, за 150 советских рублей. Эта невероятная по размерам трата так потрясла меня в детстве, что я носила «листики» много-много лет и заменила их на другие серьги лишь несколько лет назад. Когда поняла, почему они мне так дороги.

Они – свидетельство доброго отношения родителей ко мне. А этих свидетельств у меня очень мало.

Сейчас эти маленькие золотые сережки в виде осенних листиков я храню в красной бархатной коробочке.

На память, теперь уже вечную.

<p>Глава 28</p><p>На часах 17:00</p>

На часах 17:00. Я уже не могу ничего делать. Сижу на полу в прихожей и жду.

Мама работает до 16:15, потом едет на автобусе домой. Вот-вот позвонит в дверь специальным двойным звонком, чтобы я сразу знала, что это она.

Мне лет восемь-девять. Я дома с полудня, уроки сделала, книжку почитала, но теперь ни на чем не могу сфокусироваться. Могу только ждать.

Вот он, долгожданный звонок! Мама! Рывком открываю дверь и вижу ее – главного человека моей жизни. Она каждый раз удивляется, что я жду ее под дверью. Но очень рада. Я успеваю заметить кратковременное счастье в ее глазах.

Дальше она будет переодеваться, зайдет в туалет, потом на кухню. Я – за ней, слушать, как прошел день. Что коллеги, что начальник? Волновалась ли она? Переживала?

Мне мама вопросов не задает. У меня же все хорошо. О чем меня расспрашивать? Я бы удивилась, если бы она вдруг задала вопрос.