Холодное детство. Как начать жить, если ты нелюбимый ребенок

В тот период, после развала СССР, православная церковь для многих стала опорой. Моя мама тоже влилась в сообщество верующих. И очень хотела «влить» туда и меня.

Историю религий я любила изучать, а вот стать верующей не получалось. Слишком серьезное и сложное это дело. Я была не готова. О чем маме и сказала. Считала, что для этого нужно как-то измениться, дорасти, почувствовать потребность. Ходить в церковь просто так, ничего не чувствуя, неправильно.

Была суббота. Солнечный свет заливал квартиру. Я после душа, с мокрыми волосами, зашла на кухню, чтобы заварить чай. Мама была уже там и собиралась в церковь, вместе со мной.

– Мам, ну не пойду я. Иди одна, ладно?

В чайнике оказался вчерашний чай. Я взяла его и направилась в туалет, чтобы вылить в унитаз старую заварку. Наклонилась и получила пинок в зад. Еле устояла на ногах. Обернулась.

Мама визжит, хватает меня за волосы и мотает туда-сюда. Я словно в тумане, наблюдаю за ситуацией и со стороны, и изнутри. Одновременно пребываю в шоке и пытаюсь понять, что вообще происходит.

Визги и драка прекратились. Мне нужно время, чтобы осознать случившееся. В мыслях и чувствах пустота. Мама уже лежит на диване, молчит, изображает сердечный приступ. На мой вопрос, как она себя чувствует, она не отвечает и делает безжизненное лицо.

Я вызываю скорую. Врач ничего не находит. Рекомендует отлежаться. Я не слышу, о чем они говорят. Мама почти шепчет.

Так она пролежит целый день. А назавтра мы с ней поедем фотографировать соревнования по конному спорту на Курский ипподром. И мою тренировку.

Мой тренер участвует в соревнованиях и просила маму приехать (мама – фотограф). Вечером в субботу спрашиваю, поедет ли она. Мама молчит. Ведь я для нее снова исчезла, растворилась в пространстве, как в детстве. Я нервничаю, не хочу подвести тренера. Но ожидаю всякого, на что я никак не могу повлиять.

Наутро мама продолжает молчать, но собирается. Мы едем молча. И только на трибунах ипподрома она начинает со мной говорить. Короткими фразами, сквозь зубы.

Она страшно обижена на меня. Она – святая женщина, идеальная мать. А дочь оказалась неблагодарной сучкой. Как ее только земля носит?

Внутри у меня – выжженная пустыня. Которую надо будет пройти пешком, шаг за шагом, полить и сделать так, чтобы там снова что-то росло. Руки трясутся. Где-то застряли слезы. Поговорить мне не с кем. Да и как объяснить, что произошло? Только много дней спустя я узнаю, как это можно назвать. Это была реакция нарциссичной мамы на мою сепарацию от нее. Самостоятельная дочь в ее картине мире отсутствовала.

<p>Глава 14</p><p>Лето 2000-го</p>

Лето 2000 года. Я отравилась плохо промытыми абрикосами. Температура, рвота, слабость. Через день вместо меня на кровати лежит живой труп.

Ко мне никто не подходит. Я лечусь сама, когда могу встать. Когда не могу, просто лежу. Через три дня мама решила вызвать врача. Она раздражена тем, что я так долго болею. Сама же в этот день уехала фотографировать похороны.

Я еле поднялась, чтобы открыть дверь врачу. Врач осмотрела меня и решила везти в стационар. Я не помню, как оделась, как дошла до машины. Но помню, как мы с невесткой, которую я успела вызвать к себе, ходили в стационаре по врачам и те ничего у меня не находили. Как потом мы вызвали такси и поехали домой и как она дала мне антибиотик, от которого мне стало легче уже через несколько часов. Я захотела есть, но пришлось лежать, пока я не набралась сил, чтобы встать и пойти на кухню, где кусок черного хлеба с солью показался мне самой вкусной едой на свете.

Мама тем временем рассказывала отцу о том, как прошли похороны. Мое состояние ее не интересовало. Ведь еще в моем детстве она решила, что я взрослая и со всем могу справиться сама.

Мне 22, и я давно от нее ничего не жду. Но удивляюсь, как такое возможно. Мама добра и отзывчива по отношению к другим людям, но только не ко мне. Я единственный человек на свете, которого она игнорирует.

Мне всегда было интересно, понимает ли она то, что делает. Я получила ответ на свой вопрос, когда привезла маму к нам в последний раз, за четыре месяца до смерти. Она была очень слаба. Транспортировали ее в лежачем положении.

Я вышла во двор хмурым октябрьским утром 2010 года. Помогла ей выйти из машины и дойти до лифта. Уже дома мама с испугом посмотрела на меня и тихо произнесла:

– Ох, дочь, взвалила ты ношу на себя!

Ее взгляд дал мне понять, что она боится мести с моей стороны. Значит, понимала, что делала. Наше общее время подходит к концу, но мы, мать и дочь, так и не узнали друг друга по-настоящему.

Мама всю мою жизнь смотрела на меня через кривое зеркало своей нарциссической диссоциации. Ее нарциссический панцирь стал барьером, который никто из нас не смог преодолеть.

И даже смерть не в состоянии это изменить.

<p>Глава 15</p><p>Отъезд в Бангладеш</p>

Контракт подписан. Я уезжаю. На целый год. В Бангладеш. В далекую и незнакомую страну. Мне страшно. Это не Индия, которую я знаю. Воображение рисует мне Бангладеш в виде черной дыры, в которой я могу исчезнуть.