Кинжальщики. Орден низаритов без легенд и мифов

Во многом это было результатом относительной слабости низаритских «партизан» по сравнению с сельджукскими «оккупационными войсками». Не было ничего необычного в использовании подобной тактики движением, многократно уступающим своим противникам в численности. Но эта тактика таила в себе и опасности, правда, проявившиеся в полную силу не сразу, а лишь с течением времени, как показала история. Хотя физическое уничтожение враждебных восточным измаилитам политических лидеров, несомненно, бросало семена смущения и сомнений в умы врагов низаризма, насильственная смерть этих жертв «кинжальщиков» пробуждало в сторонниках убитых и совсем иные чувства. Не в последнюю очередь – гнев, возмущение и слепую жажду мести. Когда эти чувства вырывались наружу, месть могла обрушиться на любого сторонника низаризма, активного или пассивного. Так что в результате осуществления низаритским руководством практики политических убийств своих противников, «нечестивые» власти предержащие зачастую обрушивали меч репрессий на своих измаилитских подданных, не отличая правого от виноватого, «двунадесятника» от подлинного низарита. Таким образом, жестокость низаритской политики убийств как средства устрашения вызывала ответную жестокость суннитских репрессивных органов – опять-таки, как средства устрашения. Низаритов боялись и ненавидели так, как мало кого до них (кроме, разве что, карматов).

Будучи «еретиками» в глазах своих противников, «фиадины» были мучениками в глазах своих соратников-единоверцев. Многие убийства, совершенные ими на протяжении следующих двух столетий, совершались публично, у всех на глазах, при всем честном народе. Следовательно, у ликвидаторов намеченных «объектов» было очень мало шансов спастись от смерти после совершения теракта. «Кинжальщики» были практически самоубийцами. Тем не менее, все они с радостным сердцем шли на смертельный риск. Подобная готовность к самопожертвованию представлялась многим из их недругов непостижимой. И потому «профаны», особенно «франки», предавались всякого рода умозрительным спекуляциям и фантазиям по поводу мотивации «благочестивых убийц». Одни считали их лишившимися рассудка, утратившими разум (а вместе с ним – и естественный для всякого «нормального» человека страх смерти) под влиянием галлюциногенных препаратов (чему способствовало прозвище «хашишийюн» – «потребители гашиша»). Другие – обведенными вокруг пальца своим вождем, якобы обманувшим их видениями (или искусной имитацией) земного рая, со всеми уготованными «мученикам за веру» наслаждениями. Третьи – жертвами врожденной и непреодолимой кровожадности, якобы отбираемыми восточно-измаилитскими вербовщиками в «кинжальщики» именно по данному свойству характера….

На дальнейших страницах этого правдивого повествования мы еще подробнее коснемся всех этих вопросов. Пока же ограничимся констатацией, что «убийцы-мученики», несомненно, искренне верили, что совершают деяния, обеспечивающие им завидную участь в ином, потустороннем, лучшем мире. Поэтому «ассасины» заранее смирялись с ожидающим их после выполнения задания, «мученическим венцом», хотя при случае не упускали возможности ускользнуть и бежать с места преступления, вовсе не считая необходимым непременно лишиться жизни самим, лишив жизни намеченный «объект ликвидации». «Фидаины», ускользнувшие с места преступления и благополучно возвратившиеся, после выполнения задания, к своим, вовсе не становились изгоями и объектами всеобщего презрения (в отличие, скажем, от японских самоубийц-камикадзе), а напротив, восхвалялись низаритами на все лады и становились примерами для подражания молодой «фидаинской» поросли. Их имена торжественно заносились на аламутскую надвратную бронзовую таблицу напротив имен их жертв. Считалось, кто каждый новый пожертвовавший собой благочестивый самоубийственный убийца «присоединился к процессии своих братьев-великомучеников, после благословенной жизни, полной джихада, трудов, ран, жертв, опасностей, испытаний, достижений и побед» (выражаясь велеречивым и витиеватым восточным слогом).