Князь Шаховской: Путь русского либерала

А. А. Корнилов с приютинцами, находящимися в Варшаве, вообще не понимали суть разногласий по поводу двух Приютино — северного или южного. Они заявляли, что считают безусловным и единственно правильным Приютино «великорусское». Были и другие предложения, правда, сведения о них очень скупые. Л. А. Обольянинов рассматривал Приютино в качестве земледельческой колонии, но что конкретно он имел в виду, сказать было сложно, так как какое-либо подробное описание он не давал. Другое предложение поступило от Сергея Ольденбурга в период пребывания его в Мюнхене и касалось покупки дома в Петербурге. Предложение было хорошим, но оно лишало возможности иметь общение с деревенским людом, и, следовательно, те задачи, которые были связаны именно с деревенским Приютином, не решались.

Единого решения, где же устраивать Приютино, выработано не было. Обсуждались и другие вопросы построения приютинской жизни. Например, споры вызвал вопрос об общности имущества, по которому однозначный ответ дать было непросто. В письме к Федору Ольденбургу Дмитрий Иванович не мог сдержать своих эмоций и восклицал: «Меня очень разбирает охота поколотить Влад[имира] Ив[ановича]. Общность имущества! Братство! Ведь это все чепуха при теперешнем положении наших дел. Кто будет распоряжаться общим имуществом — когда всякий ничего не знает про других. Пока нет признанно[го] центра и объекта приложения сил — до тех пор как же может быть общность? Ведь общность имущества предполагает непременно или распорядителя, или принцип распределения, или определенную общую цель».

В другом письме, адресованном Гревсам, Д. И. Шаховской высказывался в том же тоне: «…толки об общности имуществ без определенной цели, без организации или совместной деятельности — вздор — и это так просто и ясно, что спорить с этим, кажется, нельзя. Должен быть или какой-нибудь принцип распоряжения общим имуществом, или распорядитель, или общая мысль, определяющая всю жизнь, или совместная деятельность. Что же тут ужасного? А так как я именно стремлюсь к об1цности имуществ (хотя, по-моему, это не есть необходимое условие — т. е. именно такая общность, где я прямо распоряжаюсь деньгами другого — сознание того, что все общее — мировое — для меня совсем другое дело), — то и хочу большего согласия мыслей и совместной деятельности».

В итоге своих рассуждений Д. И. Шаховской сделал вывод: «Я уверен, что в ваших с Владимиром проектах есть много практически совершенно бессмысленного — и не вижу, почему мне этого не замечать и что тут нехорошего?» В письме Сергею Ольденбургу звучит та же мысль: «Очень мы с Тобой согласны и во взгляде на Приютино. Совсем так. Помогай нам. А то Владимир и отчасти Иван совсем, совсем другое пишут. Согласен совершенно и насчет того, что нельзя теперь принимать новых приютинцев».

Можно только удивляться тому эмоциональному напору и той энергии, с которыми Дмитрий Иванович добивался ответов от друзей. Так, например, Гревсам он писал: «И если Приютино не дача (я изо всех сил бьюсь и никак не могу добиться ответа, Вы-то смотрите ли на Пр[иютино] прежде всего как на дачу или нет?), то оно и должно непременно служить этой задаче». В. И. Вернадскому: «Если между нами обмен мыслей не станет оживленнее, то для меня несомненный факт, что братство как попытка совместной деятельности будет приносить нам гораздо больше вреда, чем пользы».

Вопросы, требующие выяснения, оставались. «Сообщения письменные с компанией у нас теперь очень плохие». Вместе с тем Д. И. Шаховской не переставал в своих письмах друзьям указывать: «С моей стороны немыслимо большее напряжение братской деятельности, какая есть теперь»; «…я, может быть, гублю всю жизнь Анюты из-за братства, а Вы всех моих усилий не замечаете и ничего с ними не связываете, как будто их и нет вовсе. Так что на деле все усилия эти и пропадают даром. Сижу я в Малашкине один. Перестраивают дом. Я руковожу этим делом, которого не понимаю и которым не интересуюсь»^{183}.