Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Обратим внимание на то, что Аксаков фиксировал внимание на противоположности дворянства и «народа», которую затем детально разработал Гиляров-Платонов в своих статьях в «Дне». Любопытно, что спор о чести, который развернулся в случае с Гиляровым через год, в декабре 1862 года, Аксаков отмечал как нечто недоступное суду недворян. В случае с судопроизводством по делам народа он, так же как чуть позже Гиляров-Платонов в своей первой статье, выводил в качестве заведомо непригодного судьи фигуру студента, не знавшего народной жизни.

В заметках Аксакова звучала та же мысль, которую далее развил Гиляров: сам по себе суд присяжных как «славянское» учреждение прекрасен, но его благо будет «искажено неуклюжим насаждением». Как мы видели, воображаемые картины Гилярова как раз демонстрировали уродливость такого насаждения. Сподвижник обоих славянофилов Ю. Ф. Самарин отметил еще одну особенность критики суда присяжных в «Дне». В своем письме И. С. Аксакову он приписал ее Гилярову-Платонову, но ее можно распространить и на скепсис Аксакова. Разделяя критическую позицию Гилярова, Самарин писал, что беспокоится об отсутствии «положительного заключения» в критике[676]. Действительно, единственным положительным решением, которое предлагал «День», было изучение «докторами права» реалий русской жизни. Теми самыми докторами, которых в другом выпуске «Дня» Аксаков обличал за их немецкую науку.

Друг Аксакова еще со времен астраханской ревизии 1843 года, Дмитрий Оболенский, который стал высокопоставленным чиновником, принимавшим участие в разработке разных преобразований Великих реформ, с откровенным раздражением и горечью писал, что не одобряет критиканство «Дня». В ноябре 1862 года, то есть как раз тогда, когда Гиляров начал печатать свои заметки о суде, он выговаривал Аксакову:

Ты вредишь литературе и мешаешь моей Комиссии[677]. Ты мне мешаешь, потому что служишь живым доказательством, что без цензуры самые благонамеренные люди… начнут писать дерзости. Ты мне мешаешь тем, что являешь собой честного человека, который… не умеет найти ни одного слова примирения. Ты мне мешаешь… тем, что поддерживаешь постоянное раздражение… (курсив мой. – Т. Б.)[678]

Действительно, заявления «Дня» о том, какой ненужной повинностью ляжет на народ суд присяжных и что реформа – скорее химера, возникшая от незнания русской жизни и преклонения перед Западом, раздражали тех, кто желал перемен. Возможно, Аксаков и Гиляров понимали это, но не стремились выступать с «примирительной» критикой по той причине, что силы цензуры были сосредоточены на формировании положительного образа предполагаемых преобразований. В такой обстановке свою задачу славянофилы скорее видели в том, чтобы высказываться за тех, кому голоса не давали, то есть представить возможные народные чаяния.

В публикации «Дня» вопреки многочисленным цензурным запретам прорывалась критическая нота, важная для понимания Великих реформ. Аксаков называл произволом просвещенных слоев населения то, с какой решительностью и самоуверенностью пересматривались начала жизни в России. В письме филологу-фольклористу П. А. Бессонову в октябре 1862 года Аксаков так передавал свои переживания:

Пишу теперь передовую статью о судебной реформе. Ужасно трудно. Предлагается (судебная реформа. – Т. Б.) Государем с самой наивной благонамеренностью, от чистого сердца, в полной уверенности, что поступает наилучшим образом, а между тем такое бесцеремонное обращение с сложившимся бытом есть истинное оскорбление. Как все это дать почувствовать при нашей цензуре?[679]