Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Однако картина, представляемая публике, была более оптимистической, чем реальное положение дел. Как показывает сохранившаяся в архиве переписка[725], министр юстиции Д. Н. Замятнин с большим недоверием относился к возможностям российской журналистики комментировать судебные решения. Ранее не изучавшаяся исследователями министерская переписка усложняет сложившуюся в историографии картину противостояния правительственных «либералов» и «охранителей» начала 1860-х годов. В частности, именно так, схематически представляли конфликт передового правового начала Министерства юстиции (в лице Д. Н. Замятнина) и охранительной политики Министерства внутренних дел (в лице П. А. Валуева)[726].

В архиве отложилась переписка между ними по практическим вопросам: каким изданиям и на каком основании можно давать разрешение на открытие юридического отдела, в котором можно было бы комментировать судебные решения. Так, 20 ноября 1865 года министр юстиции обратился к министру внутренних дел с предложением о согласованной позиции в отношении того, кому можно доверить комментировать судебные решения гласных судов. В письме подчеркивалось, что нельзя допустить «неправильных отзывов о степени справедливости решений и соблюдения в них правил закона». Как видим, открыв суд для публики и допустив участие присяжных, правительство считало принципиально важным контролировать, что и как будет говориться о происходящем в суде.

В преддверии первых заседаний обновленных судов Министерство юстиции 19 апреля 1866 года еще раз четко обозначило свою позицию в развернутом заключении Законодательного отделения, направленном в Министерство внутренних дел. В нем был аргументирован основной тезис: чтобы не «подорвалось доверие к новым судебным установлениям в самом начале их существования», нужно «обеспечить серьезное и добросовестное обсуждение судебных решений»[727].

Для этого требовалось «воспрепятствовать тому, чтобы отделы, в которых должны помещаться эти разборы, не сделались фельетонами юридических скандалов». Так как эта мысль предполагала существенные ограничения печатного обсуждения новой судебной деятельности, Министерство юстиции давало подробные объяснения своей позиции:

Действительно, насколько полезно, как для правосудия, так и для юридического образования народа, чтобы все происходившее в суде могло сделаться известным публике – путем присутствия и путем печати, настолько было бы вредно дозволить всем и каждому без надлежащего знания дела обсуждать судебные решения. Такое дозволение привело бы к тому, что судья, находясь под опасением публичного осуждения, действовал бы в угоду той или иной журнальной партии, с ущербом для правосудия, а публика, лишенная специальных сведений для надлежащей оценки предложенной ей критики, введена была бы в заблуждение относительно действительного смысла судебного решения и приведенных в нем законов[728].

Как видим, так же как это было в отношении поведения публики в судебной зале, чиновники испытывали большое недоверие к будущим действиям печати. Ограничивающий модус регулирования поведения публики в суде и обсуждения ею судебных решений должен был упредить провокации и скандалы. При этом первые лица нового суда представлялись как требующие защиты правительства: в печати на них могли повлиять «журнальные партии», а в судебном заседании, перед лицом непослушания публики, им предоставлялись силы полиции и даже военной команды, о чем большими буквами возвещали правила посещения суда.

Министерство юстиции стремилось по максимуму оставить за собой толкование «действительного смысла» происходящего в суде. Объяснение такой политики было простым:

Уважение к закону лежит в основании общественного порядка, а так как судебные решения суть специальные законы, то обсуждение их может быть допущено лишь с серьезной научной целью, в пределах, обеспечивающих сохранение должного к ним уважения. (Курсив мой. – Т. Б.)