Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

При этом Есипович не без гордости сообщал, что накануне убедил председателя Верховного уголовного суда Гагарина обращаться к Каракозову на «вы». Тот первоначально намеревался говорить ему «ты», потому как считал, что «такому злодею нет возможности говорить „вы“». Есипович убедил Гагарина «как человека в высшей степени разумного» подавить в себе «естественное негодование к преступнику и говорить с ним, не нарушая обычных форм»[790]. Правильные юридические формы были основной заботой организаторов судебного процесса, особенно потому, что вина многих подсудимых была неочевидна.

Зримые и незримые преступления

В обвинительной речи 21 сентября 1866 года министр юстиции Замятнин подчеркнул важную особенность стоящей перед судьями задачи. Она была связана с большим вниманием подданных к делу Каракозова, что, как мы видели, усиленно эксплуатировали газеты. В условиях бурного публичного переживания участия подданных в спасении царя суд должен был выйти за узкие рамки решения о виновности и мере наказания для подсудимых. Приговор должен был внести окончательную ясность в понимание невиданного ранее покушения и поставить точку в разного рода толках о связи, как говорил Замятнин, «небывалого преступления Каракозова» и тайного дела вокруг него. Обвинитель подчеркивал, что приговор суда был особенно важен высшим сословиям, потому что именно против них были направлены слухи о пособниках Каракозова:

…кому из нас не известны те толки, которые вслед за совершением преступления, и конечно не без участия лжеучителей, возникли в низших классах народа и угрожали кровавым истреблением всем высшим сословиям?[791]

Обращаясь к представителям высшей бюрократии империи и передовым представителям юридической профессии, которые вершили суд по новаторским нормам новых Судебных уставов, обвинитель напоминал о далеких от прогресса «низших классах». Их «злоучители», руководимые врагами России, как мы уже видели в газетных обвинениях, тоже незримо присутствовали на заседаниях как участники процесса и должны были также понести наказание. Это морально-политическое внушение министра юстиции, произнесенное за закрытыми дверями судебного заседания в крепости, по всей видимости, должно было напомнить судьям и адвокатам о том, что помимо новых широких правомочий в уяснении истины на них лежит и большая ответственность. «Злоучителям» темной толпы должен был быть преподан урок справедливого и квалифицированного законного возмездия.

Как можно было соединить требования процессуальных гарантий судебного следствия, которых горячо придерживались Есипович, Гагарин и защитники подсудимых, с такой морально-политической задачей? Ее исполнение отягчалось тем, что стрелял в императора один Каракозов, а вину остальных нескольких десятков подсудимых нужно было доказать на судебном следствии с участием защиты.

Фактически то, что Каракозов действовал не один, как будто подтверждали и вещи, найденные при нем сразу после покушения. В своей обвинительной речи Замятнин напоминал, что при преступнике кроме пистолета было найдено три яда, прокламация, «возбуждающая народ на расправу», и письмо, как потом выяснилось, на имя его двоюродного брата Николая Ишутина. И вновь Замятнин подчеркивал, что об этих фактах знал народ: «Все эти обстоятельства не могли не возбудить убеждения не только у правительства, но и во всех сословиях, что Каракозов действовал не один».

Следствие выявило факты, позволявшие обвинить 34 подсудимых в причастности к покушению. Обвинитель должен был составить против каждого из подсудимых обвинение, исходя из того, что, даже если подсудимые напрямую не участвовали в подготовке убийства, все равно они были виновны. Их вина заключалась в том, что «на самый способ совершения преступления он (Каракозов. – Т. Б.) наведен преступными совещаниями и разговорами подсудимых и составленным ими в разговорах планом подобного преступления». Замятнин сформулировал четыре состава преступления вокруг покушения Каракозова: