Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Неужели же эти душевные страдания, эти непритворные слезы, почти не сходящие с его глаз, не искупят хотя части проступков, совершенных не по врожденному к ним стремлению, а чрез стороннее влияние на молодой и неопытный ум… Нет, я не могу допустить этой безотрадной мысли, и на основании 148 ст., 2 и 4 пункта 134 и 131 ст. Уложения о наказаниях, предавая несовершеннолетнего преступника родительской власти Верховного Суда, осмеливаюсь надеяться, что с ним будет поступлено так же, как поступил Евангельский отец с заблудшим, но раскаявшимся своим сыном[805].

Как видим, адвокат соглашался с тем, что Ермолов как основной спонсор кружка Ишутина совершал преступные действия, но при этом подчеркивал юридические основания для того, чтобы судьи проявили милость и предусмотренное законом снисхождение к искреннему раскаянию подсудимого. В целом обозначенная Петренко линия защиты с четырьмя ключевыми элементами в разных версиях прослеживалась почти в каждой адвокатской речи на процессе. Юношеская неопытность подсудимых (1) и преступное влияние старшего Ишутина (2) в отсутствие должного попечения старших (3) при условии искреннего раскаяния (4) позволяли просить у суда снисхождения.

Интересно сопоставить, как, защищая по назначению суда двух очень разных подсудимых, адвокат Краузольд прилаживал индивидуальные обстоятельства под общий сценарий защиты раскаявшегося блудного сына. Говоря о двадцатилетнем выходце из государственных крестьян Саратовской губернии, а ныне слушателе Петровской земледельческой академии Феофане Алексеевиче Борисове, Краузольд однозначно снимал с него ответственность за участие в собраниях ишутинского кружка:

при таком отсутствии всякого понимания жизни, мог ли Борисов взвешивать смысл и значение того, что он слышал на сходках[806].

У другого подзащитного Краузольда – князя Варлаама Джан-Аслановича Черкезова – с выходцем из крестьян Борисовым, кажется, не было ничего общего, кроме молодого возраста и опыта обучения в гимназии, который позволил им обоим в 1866 году стать слушателями Петровской земледельческой академии. Но в речи адвоката князь Черкезов в свои «всего 20 лет» тоже был представлен как невиновный, поскольку, «уроженец Закавказского края, он был брошен вдали от родины и родителей, которые могли бы руководить его, как он сам выражается, „по бурному пути юношеской жизни“»[807].

Для обоих своих подзащитных адвокат просил «милости» у суда:

Насколько исполнится надежда Борисова на отеческое наказание решит суд, во всяком случае, при изложенных мной обстоятельствах подсудимый может быть вполне уверен, что суд над ним будет не только праведный, но и милостивый[808].

Если августейший монарх и накажет его (Черкезова. – Т. Б.) за посещение сходок членов Организации, то накажет как отец заблудшего сына. Да будет воля Господня и да совершится суд Царя[809].

Анализ защитительных речей показывает, что эту же стратегию развивало большинство адвокатов. Они подчеркивали, что их подзащитные стали «жертвами» преступных идей Ишутина, когда им было «всего» девятнадцать или двадцать лет. Однако не всегда сами подзащитные были согласны с оправданием своей безответственности по причине малолетства и легкомысленности. Казус кандидата московского университета Николаева, готовившегося стать магистром юриспруденции, представляет собой интересное исключение.

Спор подзащитного со своим защитником

На казус Николаева обратил внимание в своих воспоминаниях о каракозовском процессе адвокат Д. В. Стасов. Он передал историю препирательства подсудимого Николаева с защитником как забавный и даже смешной курьез: