Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Адвокат в своей речи, разумеется, старался умалить приписываемую Николаеву вину и объяснял разные высказывавшиеся им на допросах идеи молодостью, необдуманностью и т. д. Затем председатель суда Гагарин спросил Николаева, как он спрашивал каждого подсудимого, не хочет ли он что-то прибавить. На это, Николаев заявил, что «совершенно не согласен с защитником» и стал развивать социалистические теории. Гагарин пытался его остановить: «Молодой человек, остановитесь, ваш защитник так прекрасно объяснил ваши побуждения и ваш образ мыслей». Но насилу остановил его[810].

Однако этот эпизод, описанный спустя сорок лет как милый курьез, в стенах Петропавловской крепости выглядел совсем иначе. Подсудимый Николаев, выпускник юридического факультета, не соглашался с просьбой защитника о милости отеческого суда и уверенно спорил с неправильной интерпретацией своих взглядов и действий. Протокол фиксировал драматический момент несогласия подсудимого с теми историями, которые рассказывали про него его бывшие товарищи и защитник.

Петру Николаеву, так же как Борисову и Черкесову, суд назначил адвоката Краузольда. Как мы знаем, в своей защите тот развивал уже известный нам сценарий мотивированной просьбы о милостивом суде для раскаявшегося блудного сына, описанный выше на примере Борисова и Черкезова. Но защита Краузольдом Николаева отличалась тем, что, в отличие от большинства обвиняемых, сам подзащитный был хорошо образован и даже имел свою теоретическую программу социальных преобразований в России. В своей речи Краузольд подчеркивал феноменальную тягу Николаева к знаниям. Самостоятельно подготовившись к поступлению в гимназию, Николаев окончил ее с золотой медалью и после двух лет на математическом отделении выпустился кандидатом юридического факультета. Пересказав эти уже известные суду по материалам следствия обстоятельства, Краузольд сделал важные дополнения:

Я должен прибавить, что, добывая уроками всего содержания каких-нибудь 10–15 рублей в месяц, Николаев принужден был занимать угол в одной комнате с другими жильцами. Здесь ему приходилось спина об спину лежать с нищими и он впервые увидел нищету в полной ее наготе. Эта картина произвела на его юную, впечатлительную, пылкую душу потрясающее действие. Его с этой минуты, как говорит он, неотлучно стала преследовать мысль: неужели общество не найдет средство к уничтожению этой страшной общественной язвы – бедности, гнездящейся в его недрах? Николаев надеялся открыть это средство изучением социальных наук и с этой целью стал читать Прудона, Лассаля, ошибочно считая их истинными представителями экономической науки[811].

Картина страданий образованного, но бедного молодого человека, проникнувшегося нагой бедностью, напоминает другой «телесный» образ русской общности, возникший сразу после покушения. Вспомним, как «Отечественные записки» в большой редакционной статье писали о прогуливавшемся в Летнем саду императоре и подчеркивали, что нигде больше в Европе правители не могли безопасно прогуливаться в общественных местах. Автор так хотел подчеркнуть уникальную степень доверия российского императора к подданным, что изображал несуществующее, утверждая, что все подданные могли прикоснуться к монарху («платьем к полам его одежды»).