Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Отчисленный из Московского университета после беспорядков 1861 года, Загибалов «19 лет от роду примкнул к кружку», и в его лице «несчастные труженики модной идеи социализма, прикрываясь маской пользы, заполучили себе новую жертву их стремлений». Как видим, в представлении адвоката сам Загибалов оказывался пассивным – его заполучили другие. Но каким образом общение Загибалова с товарищами связано с покушением Каракозова? На этот вопрос адвокат делал смелое заявление: никак. И тут он снова ссылался на совесть – уже на свою совесть юриста, которому судебное следствие предъявляло доказательства существования антиправительственной организации, замыслившей цареубийство:

Предварительное следствие и судебное следствие не создали для нас той почвы, на которой стоя, мы могли сказать: да было общество… Я не знаю, что скажут мои почтенные сотоварищи, но у меня нет убеждения по долгу совести и чести![817] (Курсив мой. – Т. Б.)

Все, на чем можно было юридически обосновать виновность Загибалова, в представлении адвоката не распространялось дальше Общества взаимного вспомоществования. Во время досудебного следствия подзащитного Добролюбова своевольно записывали в разные списки членов противоправительственного общества, но эти списки не являлись доказательством ни умысла, ни действительного участия Загибалова в подготовке преступления, которое являлось продуктом единичной воли Каракозова. Адвокат признавал, что Загибалов слышал разговоры, но не разделял убеждений. Будучи несогласным с ними, он не считал необходимым доносить на них, «потому что считал своих товарищей лишь за людей праздного слова, бессмысленной болтовни, но не за людей дела».

Юридическую часть своей речи адвокат заканчивал, выказывая уверенность, что даже по всей строгости законов об ответственности за недонесение (ст. 242, 243 и 318 Уголовного уложения 1866 года) каждый должен отвечать за себя и за свою меру виновности. Но дальше, в заключительной части своей речи адвокат делал интересный переход от индивидуальной ответственности к общественным обвинениям:

Общественное мнение клеймит позором их имя, мотивирует это воспитанием. Сколько противоречия и какая горькая насмешка! Разве эта молодежь, жаждавшая знаний и истины, почерпала знание не от того же общества? Разве не само же общество давало им пищу из того источника, в который сносились все нечистоты, выработанные нами в тайне в кабинете или позаимствованные с Запада? …Вращаемость в кругу испорченных людей такая страшная язва, от которой избавиться возможно, если подоспеют силы извне и вовремя извлекут из этой массы людей. Загибалов был лишен этих средств. Хотя ему 22 года, но он нуждается в руководстве, в опеке, я уверен, если бы он был вдвинут в массу людей со здравыми мыслями, с честными стремлениями, то нужно бы было самые ничтожные усилия, чтобы из него сделать еще годного и честного гражданина для общества[818].

Как видим, адвокат возвращал общественному мнению обвинения, выдвинутые против молодых людей, которые оказались один на один с вредными идеями, будучи при этом отринуты людьми со здоровыми мыслями. Тем самым теперь эти здравомыслящие люди должны были задуматься и о степени своей собственной вины в том, как трагически оступилась брошенная ими молодежь.