Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

То, что в середине XIX века русская литература мыслилась как влиятельная сила, оказывающая большое воздействие на читателей, особенно на молодежь, которая вдохновлялась фразами и позами героев, – уже хорошо изученный сюжет[819]. Материалы каракозовского дела отчетливо показывают, как следственная комиссия под руководством Муравьева уже 24 апреля 1866 года обвинила «петербургскую прессу» в опосредованном участии в покушении через «необузданное и зловредное направление». Помета Александра II «необходимо»[820] напротив предложений Муравьева «обуздать» печать придавала обвинительному тону Муравьева монаршее одобрение. Как уже говорилось выше, Муравьев опубликовал свое обвинение в заметке об итогах следствия, прочно связав в нем литературу с «разрушительными началами».

Подозрения следователей против литераторов как разрушителей устоев отчетливо прослеживались с николаевского царствования. Возможно, приписывание литературе огромного разрушительного потенциала было связано именно с полицейскими попытками сдерживать и контролировать литературу. В частности, на процессе над каракозовцами подсудимому Бибикову был предложен вопрос о том, что именно он имел в виду, когда говорил товарищу, что покушение, «вероятно сделал отъявленный нигилист, начитавшийся „Русского слова“»:

Председатель: Кого же вы знали из состоящих в числе лиц, действующих в партии «Русского слова», из каких людей она состояла?

Бибиков: Я никого не знаю, а я сделал заключение по защите Базарова.

Председатель: Объясните, что это значит.

Бибиков: Базаров – действующее лицо в романе «Отцы и дети», и «Русское слово» защищало его[821].

Примечательно, что обвинение литераторов и журналистов снимало ответственность с читателей как с жертв «разрушительных начал». Адвокат Худякова, известный публицист В. П. Гаевский позволил себе особый выпад против публики, представив перед судьями Верховного уголовного суда своего подзащитного как жертву общественного обвинения. Как уже говорилось выше, исследователь фольклора Худяков был самым известным деятелем из подсудимых; обвинение требовало для него смертной казни.

Гаевский начал с того, что напомнил основные пункты обвинения: Худяков обвинялся в том, что снабдил деньгами Каракозова на покупку пистолета и подговорил Ишутина учредить в Москве тайное революционное общество. Дальше Гаевский давал ход своему красноречию, объявляя, что еще до начала суда над его подзащитным тот уже был обвинен печатью:

Кроме этого обвинения, существует еще другое, даже более тяжкое обвинение, о котором я тем более считаю обязанностью сказать, что оно не было предъявлено подсудимому, что он даже и теперь не подозревает о существовании такого обвинения, а между тем оно страшно вооружило против него общественное мнение. Я говорю о передовых статьях, напечатанных в Московских ведомостях от 22, 26 и 28 августа за номером 163, 168 и 180. Хотя в них Худяков и не назван, но эта таинственность, которую легко было разоблачить, еще более раздражала любопытство, еще более возбуждала предубеждение[822].

Затем Гаевский приводил выдержки из статей, придавая им значение «печатного обвинения». Так, катковская газета сообщала, что «из всех лиц, привлеченных по делу Каракозова, не исключая и самого Каракозова, только одно оказывается имеющим серьезное политическое значение»; что «единственное лицо в этом деле, имеющее политический характер, есть тот непоименованный в статье „Северной почты“ агент, живший в Петербурге, издававший народные книги и ездивший летом прошлого года за границу»; что «он находился в связи с польскими революционными деятелями»; что, «по собственным показаниям Каракозова, он был укреплен в своем решении сношениями с этим человеком и еще одним медиком»; что он «впервые бросил в кружок школьников-нигилистов мысль о цареубийстве» и т. п.[823]