Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

В стенограмме процесса видно, что против пяти строчек предъявленного официального обвинения из двух пунктов адвокат приводил двадцать шесть строк, как он выражался, «печатного обвинения, брошенного почти накануне судебного следствия». Перенеся акцент с государственного обвинения на незаконное обвинение в печати, Гаевский построил свою защиту на противопоставлении действительных фактов жизненного пути молодого ученого Худякова стереотипным обвинениям против него «Московских ведомостей».

Адвокат Худякова подчеркивал, что, когда вся российская молодежь начала 1860-х годов «играла в революцию», его подзащитный, будучи студентом, уже занимался наукой и даже был награжден медалью Российского географического общества. Гаевский рассчитывал убедить судей в исключительных успехах молодого ученого и стремился подкрепить их доказательствами. В частности, сохранилось письмо Гаевского академику П. П. Пекарскому, в котором он спрашивал, не было ли отзывов Академии на труды Худякова[824].

Защита Гаевского исходила из искренности научного поиска молодого ученого. Худяков не признавал свою вину и подчеркивал чистосердечность своего желания участвовать в организации лучшего, более справедливого общественного устройства. Интересно, что в своем объяснении для следственной комиссии он противопоставлял свое «искреннее убеждение» и знание о справедливости «неискреннему» поведению угодных властям представителей образованного класса:

Человек, переставший быть рабом, должен быть свободным, а без права выбирать чиновников и требовать их к отчету, он остается рабом своего начальства. Все дворянство, все чиновничество, вся молодежь разделяют мысль о самоуправлении и политической свободе. Сам Катков не искренний монархист, еще так недавно он проповедовал всем об Английской конституции. В 40 лет не увлекаются по молодости.

Существующий порядок – по моему искреннему убеждению – не может оставаться в таком положении долее десяти лет. Полицейские меры вызовут только крайнее раздражение… Поэтому – мое искреннее убеждение – что в видах народного блага и общего спокойствия всего лучше было бы предупредить революцию снизу, сделав революцию сверху[825].

Как видим, Худяков подчеркивал, что молодежь хочет того же, что и другие образованные группы – служащие режиму чиновничество и дворянство. При этом он пытался уличить тех, кто очерняет идеалы молодежи, в частности Каткова, в лукавстве, напоминая, что тот, будучи далеко не юношей, в конце 1850-х годов был сторонником английского либерализма. Отказывая Каткову в возможности переменить увлечения «по молодости», он намекал на смену идеологической конъюнктуры после Польского восстания 1861–1863 годов, для победителя которого, генерала Муравьева, он и писал свое объяснение.

Объединяя российское чиновничество, дворянство и молодежь в группу, которая желала политической свободы и самоуправления, Худяков не только пытался оспорить основную версию следствия о польском следе в каракозовском деле, вдохновленном иностранными врагами России, ранее подбившими на восстание поляков. Он пытался объяснить, что искренняя тревога за судьбу отечества, а не преступные планы двигали им в частности и молодежью вообще.

Взяв на себя ответственность за свои убеждения, Худяков присоединялся к той части обвиняемых, которые на процессе не признавали себя виновными. Большинство подсудимых соглашались с обвинением, но настаивали на том, что все антиправительственные разговоры они вели сугубо «теоретически», «в теории» и все это были «пустые разговоры»[826]. Сам Каракозов пытался оправдать себя тем, что его «наклонность к преступлению» была следствием не только «болезненного состояния», но и влияния «обстоятельств» студенчества:

Я был в университете, а, как известно, все студенты читают прокламации, у них есть тетрадки, есть запрещенные сочинения, которые, бог знает как, попадают к нам из-за границы, – очень естественно, что при таких обстоятельствах у меня родилась наклонность к преступлению[827].