Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Так, после раскаяния во «всех неправдах против твоего (царского) Закона», Каракозову было даровано христианское прощение монарха и совести блудного сына возвращался мир. Вообще христианская миссия суда по совести над несостоявшимся цареубийцей, кажется, была важной частью этого необычного процесса. Частная милость императора как христианина лежала в особой плоскости расследования и суда над Каракозовым и всеми остальными подследственными. Из материалов дела известно, что некоторые из них сознавались именно после священнического увещевания. Тем интереснее, что совесть не должна была держать ответ перед стражами порядка. На это указывает запись коменданта крепости Сорокина о том, что «на вопрос Гр. Шувалова (шефа жандармов. – Т. Б.) к протоиерею Полисадову, что говорил преступник Каракозов, тот отвечал, „что он как духовное лицо не в праве говорить“»[834].

По итогам состязательного судебного следствия обвинитель Замятнин отказался от обвинительного акта в отношении четырех подсудимых и в соответствии с формулой ст. 740 Устава уголовного судопроизводства «заявил о том Верховному Уголовному Суду по совести». Еще один человек был оправдан. Три требуемых обвинением смертных приговора суд сократил до двух – Каракозову и Ишутину. Худяков был признан виновным, но его не приговорили к смертной казни. Смертный приговор Ишутину был заменен на более мягкую меру наказания, и казни подвергся только тот, кто стрелял и был схвачен «народом». Как видим, это небывалое дело показало новое значение суда как места действия закона и совести. Соединив закон и совесть, суд стал претендовать на служение «высшей справедливости». Именно о ней, апеллируя к библейским заветам, стали говорить подсудимые и адвокаты на процессе каракозовцев, которых обвиняли в самых страшных преступлениях против государства.

Выстрел в гаранта общего для всех порядка – императора – создал специфический контекст для понимания ключевых понятий Судебной реформы: совести, вины и ответственности. Особенно проблематичным для современников стало осмысление вины и ответственности в частном и публичном ракурсах. Мы уже затрагивали эту тему, рассматривая отношение в обществе того времени к работам Луи Блана: частное чтение смелых французских теорий еще не было основанием для обвинения, а вот общественно-значимые проекты вокруг этого чтения уже становились уликой для обвинения в покушении на основы государственного строя.

Суд над Каракозовым и его товарищами стал серьезным вызовом обновленному правосудию. Он со всей очевидностью показал, что новый гласный суд вершится с опорой на влиятельные художественные образы и старые судебные амбиции читающей публики. Вместе с введением состязательного процесса литература получила возможность реализовать себя на суде в морализаторских крайностях гласного правосудия с участием защитников[835]. Судебный процесс по делу каркозовцев показал опасность новой тенденции морализаторства в правосудии – уже в 1866 году справедливость судебного процесса стала подразумевать милостивое снятие ответственности.

В исключительном случае покушения на монарха сценарий если не прощения, то снисхождения стал радикальной версией общей идеи Судебных уставов 1864 года. Состоялась радикальная интерпретация суда как механизма примирения по милости монарха разных Россий – крепостной и дворянской, образованной и темной, старой и новой. Идея такого примирения артикулировалась защитниками, говорившими о правде и милости, законе и совести.

При этом общественное обвинение на страницах газет Каткова и Краевского выступало с позиции старшего примерного сына милостивого отца. Общественный суд был возмущен самой возможностью прощения. Осознавая свое родство с блудным сыном через причастность к тем идеям, которые привели к покушению, передовая печать в лице «Московских новостей» и «Голоса» требовала «отделить зерна от плевел». Тем самым «общественная совесть» требовала отнюдь не примирения, а войны.

В этой новой сакральной роли суда по совести Александр II быстро осознал угрозу для суверенной власти императора. Раньше милость понималась как суверенное полномочие монарха простить человека, совершившего преступление. Теперь, с введением новых Судебных уставов, совесть стала той силой, которая могла действовать вне юридического закона – милостиво. Милость через совесть как бы становилась частью судебного разбирательства. По воспоминаниям секретаря Верховного уголовного суда над каракозовцами Есиповича, император выговаривал князю Гагарину, что своими мягкими приговорами обвиняемым суд почти не оставил самодержцу возможности проявить свою милость. Как стало возможным, что за толстыми стенами самой главной политической тюрьмы в России на первом процессе над террористом применение новой судебной процедуры привело к «похищению» царской милости? Кто и как ее похитил? – об этом речь пойдет в следующей главе.

<strong>Глава 8</strong> <strong>Омут и надежда суда по совести: Le mort saisit le vif</strong><a l:href="#n836" type="note">[836]</a>