Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Разные обличения социальной несправедливости и темноты нравов вызывали большое сочувствие и в театре. Так, например, публика тепло принимала пьесу «Самоуправцы» Писемского, в которой помещик-самодур поместил в домашнюю тюрьму изменщицу-жену. Большой интерес публики вызвало то, как тему бесправия женщины и темноты нравов представил Островский в «Грозе»[850]. Активно стал развиваться жанр исторических пьес. В них зрителю предлагалось участвовать в своеобразном суде истории, из настоящего воздавая должное героям и злодеям прошлого[851]. В то время, когда Островский стал называть свою драматургию «народным театром», в исторических драмах помимо преступлений предшествующих поколений стала появляться тема суда народа, который мог быть так же несправедлив, как и суд воеводы[852].

На фоне такого изобилия возможностей для артистического переживания преступлений и несправедливого суда в 1866 году в передовых толстых журналах «Отечественные записки» и «Русский вестник» были опубликованы два необыкновенных произведения русской литературы, которым посвящена эта глава. Они нам особенно интересны потому, что в них петербургские литераторы Николай Ахшарумов и Федор Достоевский максимально заострили конфликт прогрессивных идей и совести героев. Непонятная совесть нигилистов, отрицающих все устои, стала тем темным омутом, который они изобразили накануне открытия новых судов в столицах – в Петербурге и Москве. Имплицитную связь рассматриваемых в этой главе произведений с тревожным ожиданием первых судебных гласных процессов в столицах можно увидеть в том числе и в выборе авторами для своих произведений места действия. Вопреки традиции изображать русские криминальные сюжеты в провинции («Дело» А. В. Сухово-Кобылина, «Убийство в деревне Медведице», «Три суда, или Убийство во время бала» А. С. Панова), Достоевский и Ахшарумов поместили действие своих драм в Петербурге[853].

Малоизвестная «Натурщица» Ахшарумова и «Преступление и наказание» Достоевского сегодня могут казаться несопоставимыми по значению. И действительно, знакомый Достоевского Николай Ахшарумов не стал писателем первого ряда и считается исследователями литературы скорее подражателем, чем оригинальным писателем[854]. Тем не менее близость посыла их произведений была отмечена влиятельным «Современником»[855], в котором оба произведения обличались как бессмысленные и опасные фантазии. При этом повесть Ахшарумова критик «Современника» оценил выше романа Достоевского. Новаторство сюжета «Натурщицы» не раз отмечалось исследователями[856] – впервые в истории литературы повесть была посвящена тому, как героиня произведения инициировала суд над писателем, ее сотворившим и погубившим. Для нас особенно важным является то, что судил его «верховный суд общественной совести».

Фантазия Ахшарумова в «Натурщице» действительно была новаторской – она живописала два особых «литературных» страха, связанных между собой. Первый был навеян предположением, что читатель может чрезмерно увлечься художественным вымыслом и потерять свою свободу воли, подчинившись воле писателя. Писатель, в свою очередь, испытывал страх понести суровое наказание общества за те опасности, которые таило в себе его произведение.

Оба страха не были беспочвенными. Если о воздействии литературных произведений на читателей публика имела смутное представление, то опасность преследования писателя была вполне реальной. Русской публике был, безусловно, известен громкий процесс 1859 года по делу Флобера, обвиненного в развращающем общество умысле романа «Госпожа Бовари». Через семь лет после этого, в середине августа 1866 года в реформированном суде в Петербурге состоялся процесс по делу публициста Суворина в связи с его сборником «Всякие». Как сообщала газета «Голос»,

суд признал виновным Суворина 1. в напечатании оскорбительных и направленных к поколебанию общественного доверия отзывов о постановлениях и распоряжениях правительственных установлений 2. в одобрении и оправдании воспрещенных законами действий, с целью возбудить к ним неуважение. 3. в оскорбительных отзывах о высшем слое общества[857].

Суворина приговорили к двум месяцам тюрьмы и уничтожению сочинения[858]. Сам публицист считал, что «оскорбительность и опасность» его очерков возникли как результат каракозовского дела. Действительно, как говорилось в предыдущей главе, «поколебание общественного доверия», обозначенное в самом первом пункте приговора, было ключевым моментом обсуждения каракозовского дела как в правительственных кабинетах, так и на страницах печати. Другие значимые понятия обвинения – «неуважение», «оскорбительные отзывы» – имели отчетливое морализаторское звучание.