Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Раскольников взбешен самоуверенностью следователя, демонстрирующего, что именно он со своим знанием натуры преступника полный хозяин положения. Не получая от следователя факты обвинения, Раскольников выходит из себя. Он требует официально предъявить ему обвинение, допрашивать по форме. Учившийся на юриста Раскольников знает, что эта форма должна его защищать. Более того, по новым Уставам 1864 года, в отличие от старого порядка, на судебном следствии перед лицом публики, судей, защитника и обвинителя, подсудимый мог отказаться от показаний, данных на следствии. Но страдание Раскольникова во время второго поединка прерывается внезапным самооговором маляра Миколки. Раскольников как будто спасен: есть факт признания в убийстве, которого от него не смог добиться Порфирий.

Для третьего поединка Порфирий Петрович сам является в комнату Раскольникова с «повинной». Этот последний акт противостояния показывает, что задача Порфирия Петровича шире, чем просто обвинить Раскольникова, – он утверждает их равенство по совести. Наличие у Раскольникова совести ставит его в один ряд со следователем. Оба они порядочные люди, джентльмены, и в этом смысле Порфирий вправе рассчитывать на признание Раскольникова как на джентльменский поступок.

Вот что-с: я, может быть, и очень виноват перед вами выхожу; я это чувствую-с. …И знаете, как-то оно даже и непорядочно между нами тогда вышло, не по-джентльменски. А ведь мы все-таки джентльмены; то есть, во всяком случае, прежде всего джентльмены; это надо понимать-с[917].

Заведя разговор о равенстве, Порфирий опять снова упоминает о совести, как и во время первого поединка, когда он спрашивал про совесть убившего «по праву». Тогда он тоже намекал на умозрительность деления на высших и низших существ в статье Раскольникова – ложь этого предположения как раз должна была разоблачить совесть. Теперь Порфирий пришел, чтобы «доказать, что и я человек с сердцем и совестью. Искренно говорю-с»[918].

Слова «и я с сердцем и совестью» относятся к их воображаемой общности с Раскольниковым. Порфирий Петрович рассказывает, откуда у него взялась уверенность в том, что убийца именно Раскольников. Как и в первом поединке, он снова говорит о статье, но теперь принимает сторону не обвинителя, а защитника Раскольникова. Он признает за Раскольниковым-автором право как на художественный вымысел, так и на добрую основу статьи – юношескую неподкупность автора:

Статья ваша нелепа и фантастична, но в ней мелькает такая искренность, в ней гордость юная и неподкупная, в ней смелость отчаяния; она мрачная статья-с, да это хорошо-с. Статейку вашу я прочел, да и отложил, и… как отложил ее тогда, да и подумал: «Ну, с этим человеком так не пройдет!»[919]

Говоря о том, как разные косвенные указания на виновность Раскольникова стали доходить до следователя, он опять упоминает «английскую поговорку», подчеркивающую разницу между подозрением и доказательством. «Джентльмен-следователь» тем самым объективно, «по-английски» признается, что все улики против Раскольникова косвенные, основанные на психологии и человеческой страсти следователя-сыщика:

Все ведь это одно к одному-с, одно к одному-с, Родион Романыч, голубчик! Ну как тут было не повернуться в известную сторону? Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не составится доказательства, ведь вот как одна английская пословица говорит, да ведь это только благоразумие-с, а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться, потому и следователь человек-с[920].