Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Совестливый следователь опять использует отсылку к английскому правосудию джентльменов, чтобы признаться в своей пристрастности к Раскольникову. В словарях того времени помимо традиционного обозначения «человека благородного происхождения»[921] появилось новое понимание «джентльмена» как «всякого порядочного человека, исполненного чести и благородства»[922]. Именно это, новое значение, судя по всему, имел в виду Порфирий, когда советовал Раскольникову сознаться. В основе его предложения опять не было никаких фактических улик. Рациональному объяснению своей уверенности в виновности Раскольникова он противопоставлял фантастическое доказательство: «послал господь черточку». Раскольников пытался выспросить, что это за черточка, и продолжал защищаться, говоря, что следователь в очередной раз использует психологические приемы. Порфирий Петрович подчеркивал, что теперь никакие приемы ему не нужны:

Э, полноте, что мне теперь приемы! Другое бы дело, если бы тут находились свидетели; а то ведь мы один на один шепчем. Сами видите, я не с тем к вам пришел, чтобы гнать и ловить вас, как зайца. Признаетесь аль нет – в эту минуту мне все равно. Про себя-то я и без вас убежден[923].

Предлагая Раскольникову прийти самому с повинной, следователь объясняет ему выгоду такого шага и опять говорит о совести. После признания будет суд, на котором «ваше преступление вроде помрачения какого-то представится, потому, по совести, оно помрачение и есть. Я честный человек, Родион Романыч, и свое слово сдержу»[924].

Совестливый следователь предлагал совестливому преступнику решить дело до суда явкой с повинной. Про «черточку» – некое объективное доказательство против Раскольникова, которые якобы Бог послал Порфирию Петровичу, больше ничего не говорится. Представляется, что эта черточка – уверенность Порфирия Петровича в том, что у Раскольникова есть совесть.

В набросках к роману есть примечательный диалог между неким юристом и Раскольниковым. В нем юрист вынужден согласиться со словами Раскольникова, что власть имущие везде нарушают государственные законы: «Наполеоны попирали и изменяли их, послабее – управляли ими, еще послабее избегали их». В ответ на это юрист утверждает, что «есть один закон – закон нравственный».

Раскольников как будто отметает этот тезис: «ожесточенная совесть». В итоге он покоряется своей совести и признается. Достоевский выстроил повествование так, что Раскольников убеждается в том, что власть он не взял, силу убийством не добыл и счастья никому не принес, а, напротив, довел себя и своих близких до крайнего несчастия.

Фактически Порфирий Петрович передает Раскольникова суду совести. Рассказывая в эпилоге романа читателям о судебном приговоре реального суда, Достоевский говорит, что он «оказался… милостивее, чем можно было ожидать»[925]. Совесть мучает Раскольникова, но не осуждает:

…ожесточенная совесть его не нашла никакой особенно ужасной вины в его прошедшем, кроме разве простого промаху, который со всяким мог случиться. Он стыдился именно того, что он, Раскольников, погиб так слепо, безнадежно, глухо и глупо, по какому-то приговору слепой судьбы, и должен смириться и покориться пред «бессмыслицей» какого-то приговора, если хочет сколько-нибудь успокоить себя[926].

Речь идет об индивидуальной совести. По совести Раскольников не считает себя преступником. Ему просто не повезло («приговор слепой судьбы»), и в приговоре он не видит никакого смысла. Суд собственной совести, то есть суд на самим собой, – такая же нелепость, как и суд закона: и тот и другой являются источниками страдания, но не исправления. Что же может действительно помочь и исправить?

Невозможная совесть

В набросках третьей, итоговой редакции романа Достоевский писал, что главной идеей «Преступления и наказания» является понимание, «что он (Раскольников) может искупить, может быть добр и что это математика»[927]. Но каким образом «математика» взяла верх?