Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Спустя почти два года после той ночи, 18 апреля 1868 года, на скамье подсудимых оказались крестьянин Прокофьев (фальшивый кучер Муравьева), крестьянин Смирнов и настоящий коллежский асессор в отставке Министерства Императорского двора Тенчиц-Петровский. Дело обвиняемых в ложном доносе рассматривалось с участием присяжных. В нем особенно интересны три аспекта, которые, с одной стороны, отсылают нас к большому каракозовскому процессу, рассмотренному в седьмой главе, а с другой стороны, показывают, как на практике решались поставленные ранее теоретические вопросы о суде, совести и «народе». Во-первых, на процессе Прокофьева и Тенчиц-Петровского, так же как и на других, защита отрабатывала для своих клиентов сценарий «жертвы». Адвокаты находили неожиданные аргументы, объясняя, почему доносчики, каждый по-своему, действовали не в своей воле. Во-вторых, на процессе обсуждался вопрос о корыстном интересе, который якобы заставил обвиняемых писать жалобу на дерзкие слова Фролова. Обсуждение частной заинтересованности в доносе, продиктованном верноподданническим чувством, стало любопытным преломлением в реальной жизни дискуссии о готовности «простых людей» к Судебной реформе (см. главу 6). В-третьих, процесс по делу доносчиков заострил проблему осознаваемого социального неравенства и разной степени ответственности образованных и необразованных слоев общества перед законом. Эта тема стала одной из самых болезненных, что выявилось уже в 1862 году при обсуждении ее в печати (см. главу 5).

Прокурор Н. Б. Якоби в своей речи сделал акцент на том, что оба подсудимых обвинялись в серьезном преступлении – оговоре парикмахера императорских театров Фролова. Сын крещеного еврея, известного изобретателя из Пруссии, перебравшегося в Кёнигсберг, Якоби добился больших успехов на государственной службе и был одним из разработчиков Судебных уставов. Николай Борисович Якоби был возмущен тем, на каких вымыслах было построено обвинение в государственном преступлении против Фролова. Скорее всего, в 1868 году уже прошел шок, охвативший столицу после первого покушения на императора и пугающих сообщений прессы о том масштабе подпольной антиправительственной деятельности, которую обнаружили после выстрела Каракозова. Но в конце июня 1866 года, в разгар закрытого процесса над ишутинцами, пьяный спор из-за «народной молитвы за царя» в трактире мог быть представлен как антиправительственная выходка.

Подсудимый Тенчиц-Петровский в ответ на предъявленное обвинение показал, что он «не делал доноса, а при заявлении о поступке Фролова был простым свидетелем». В свидетели же он попал потому, что был напуган словами Прокофьева, утверждавшего, что он как «служитель Муравьева» по поручению графа «действовал против политических личностей». Будучи поляком, Тенчиц-Петровский опасался быть принятым за подобную личность, как впоследствии доказывал его защитник.

Как видим, защита была построена на отрицании воли обвиняемого, то есть, выражаясь юридическим языком, на отрицании умысла подсудимого совершить оговор. Чиновник Тенчиц-Петровский настаивал, что, будучи движим страхом, он подчинился воле Прокофьева, который хотел донести на Фролова. Поэтому он написал в тексте доноса, что был свидетелем тому, что сообщал Прокофьев. Крестьянин Прокофьев, в отличие от Петровского, признавал свою вину, но оправдывал себя тем, что не в полной мере владел собой. Он не знал, зачем называл себя кучером Муравьева, так как был изначально пьян в трактире, а потом его поил Тенчиц-Петровский, который «на свой счет» возил его в полицию, к мировому судье и к прокурору. Тенчиц-Петровский, по показаниям Прокофьева, «везде первый» писал донос. Из его слов получалось, что, будучи пьяным и безвольным, он стал жертвой самостоятельной игры доносчика Петровского. Петровский не соглашался с тем, что якобы поил Прокофьева.

По просьбе прокурора было зачитано извлечение из формулярного списка Тенчиц-Петровского, свидетельствовавшее о том, что он окончил Санкт-Петербургский университет, во время происшествия в трактире Громова служил в канцелярии Императорского двора и имел орден Станислава 3-й степени. Затем защитники обоих обвиняемых представляли свидетельства в пользу своих подзащитных. Здесь они были в неравных условиях. Так, о Тенчиц-Петровском суду было зачитано несколько документов. В представлении защиты, эти бумаги должны были убедить присяжных верить чиновнику – невинной жертве пьяного кучера.

Что это были за документы? Первым шло свидетельство, выданное отцу обвиняемого, о том, что его семейство принято под покровительство великого князя Константина Павловича – за помощь, которую ему оказала мать Петровского, когда лошади понесли его экипаж. Это свидетельство показывало, что обвиняемый не имел никакого отношения к полякам-бунтовщикам, напротив, его семейство было обласкано за верноподданнический поступок в отношении брата императора, наместника в Царстве Польском.