Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Реформы действительно привнесли в юридическое знание совершенно новое, практическое понимание. Вводившийся суд присяжных – суд по внутреннему убеждению – требовал от юристов последовательности в объяснении принципов своего суда по праву. Поэтому если до реформы Гротовский и другие студенты в своих диссертациях избегали отсылок к законам или судебным решениям и скорее выступали в «теоретическом» ключе, редко удосуживаясь ссылаться на ученые труды и даже на законы, то после 1864 года аргументация качественно изменилась. То же самое можно сказать и о докторских диссертациях в сфере права. До 1860-х годов компилятивные сочинения квазитеоретического характера проходили защиту, несмотря на редкие протесты[979].

Кандидаты прав о суде присяжных после Судебной реформы

После реформы качество диссертаций существенно изменилось в лучшую сторону. Прежние реферативные исторические описания или риторические декларации уже не соответствовали требуемой от юристов квалификации. Их темы стали разнообразнее, а количество диссертационных сочинений непосредственно о суде присяжных заметно выросло[980]. Судебные уставы и новые судебные учреждения, изданные с подробным изложением сопроводительных материалов и дискуссиями разработчиков, стали основой для исследования и полемики уже в дипломных сочинениях выпускников. Подобную заявку на новую самостоятельную аргументированную позицию юриста-профессионала мы видим в первой диссертации об институте суда присяжных в России после принятия Судебной реформы в 1864 году[981]. Ее автор, студент с польскими именем и фамилией – Болеслав Ольшамовский, – представил объемный труд, в котором проблематизировал взаимодействие по новым российским законам судей-профессионалов и присяжных заседателей.

Эта работа интересна тем, как ее полемический тон передает дух новизны и открытости судебных преобразований. Опираясь на западные юридические авторитеты, на Миттермайера и Бентама, а также на труды отечественных юристов Филиппова и Кистяковского, студент Ольшамовский подробно разобрал статьи законов о новых учреждениях и аргументацию законодателя. При этом он сравнивал положения Судебной реформы с французскими и британскими типами устройства суда присяжных и позволял себе суждения о справедливости, обоснованности и своевременности решений российского законодателя.

Первое, что бросается в глаза в работе выпускника, – это энтузиазм по поводу предполагаемого развития реформы. Ольшамовский писал: «когда суд присяжных окрепнет и более распространится образованность в обществе», тогда будет возможно передать присяжным процессы по государственным преступлениям и печати. Но учитывая состояние Российской империи в начале 1860-х годов, законодатель стремился опереться на уже существовавшие понятия об участии подданных в работе государственной власти. Поэтому российский суд присяжных оказался ближе к английскому Jury – участие в нем стало гражданской обязанностью. В Российской империи, по мнению автора диссертации, невозможно политическое понимание сути суда присяжных как во Франции, где этот суд рассматривается в качестве политического права народа.

Однако, отмечал Ольшамовский, российские реформаторы не стали перенимать английский низкий имущественный ценз, позволяющий распространить обязанность участвовать в суде на широкий круг лиц. Обозначив, что быть присяжным заседателем – «общественная повинность», обязанность, а не преимущество, российский законодатель распространил ее на тех, кто способен нести ее без уклонения[982].

Как видим, идея отбора только «развитых» граждан для участия в коллегии присяжных активно приветствовалась Ольшамовским. При этом он не во всем соглашался с законодателем. Реформа утверждала два критерия отбора, предполагающие в тех, кто им соответствует, «известные умственные и нравственные качества»: (1) опыт выборной службы от сословий в органах власти и (2) имущественная состоятельность. Ничего не имея против службы как критерия отбора, студент выступал против высокого имущественного ценза и критиковал позицию Государственного совета, согласно которой богатые более заботятся «об охранении общественной и частной безопасности», чем бедные.

Считая этот аргумент несостоятельным, он указывал на пример Англии, где в 1854 году не прошел законопроект о повышении имущественного ценза. Призывая снизить имущественный ценз для российских присяжных заседателей, Ольшамовский писал, что для некоторых губерний ценз непомерно высок. Действительно, законодатель никак не ранжировал губернии обширной Российской империи, выделяя только столицы. Ценз по доходу для Санкт-Петербурга и Москвы составлял 500 рублей, в прочих же местах – не менее 200 рублей в год[983].