Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Как известно, эти строки стали поводом для разбирательства о «непозволительных стихах» Лермонтова, которое детально изучено историками литературы. Примечательно, как родственник поэта Раевский в своих показаниях об обстоятельствах создания стихотворения, по сути, оправдал поэта. В ходе разбирательства он сообщил, что, обсуждая с Лермонтовым смерть Пушкина, сказал, что Дантес и Геккерен как иностранные подданные не могут быть наказаны по русскому суду. На что Лермонтов горячо возразил: «Если над ними нет закона и суда земного, если они палачи гения, то есть божий суд». Вечером же этого дня Лермонтов и написал те самые «непозволительные» строки[392].

Показания Раевского переносили обличительный акцент стихотворения на иностранцев, оставляя царский суд и закон как бы вне критики. Но подозрения против Лермонтова и сам факт разбирательства показывают, что обличение царских законов тревожно ожидалось властью от литераторов со времен «Путешествия из Петербурга в Москву». К этому побуждали и страшный опыт Французской революции, и общий литературный контекст становления натуральной школы, в котором литератор становился гораздо более значимой фигурой, чем прежний «служитель муз» и даже «пророк».

В соответствии с общей тенденцией профессионализации и культа практического знания в мировой литературе возникала фигура литератора-специалиста, который мог ставить диагноз общественным явлениям. Он выходил за рамки функции писателей на службе государству, как это представляли Беккариа и Екатерина II. Теперь писатель не только развлекал и просвещал публику, он исследовал ее как эксперт, указывая на пороки и властно подталкивая к исправлению. Литераторы были готовы принять на себя еще более независимую роль, включая работу с закрытыми от публики местами государственной жизни. Именно таким местом был суд.

Гоголь очень точно выразил мысль о большом потенциале драматического изображения суда, сравнив романтического злодея-горца с обыкновенным судьей:

он (горец. – Т. Б.) более поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком, который невинным образом посредством справок и выправок пустил по миру множество всякого рода крепостных и свободных душ[393].

Обратим внимание на то, что, в отличие от далеких для большинства читателей «злодеяний» горцев, беззакония неприметного судьи вершились «невинным образом» рядом с каждым. Описанный Гоголем контраст злодеяний опирался на представление о дореформенном суде как закрытом месте правосудия, где дело, решенное неким абстрактным судейским чиновником «посредством справок и выправок», становилось государственным приговором. Рациональный модус просвещения, известный российскому образованному классу, призывал настоящих писателей, движимых благими целями поиска истины и открытия ее для сограждан, обратить свое внимание именно на обыденное зло суда.

Для анализа и исправления темной сферы бумажного правосудия российская литература начала использовать не только высокий одический слог, но и проникновенные стихи, и язвительную сатиру, и злободневные фельетоны.

Но какого обличения хотел читатель? Этим вопросом задавался и Белинский. Отвечая на него, он пересказал понравившуюся ему ироническую классификацию читателей, которую дал в своем библиографическом обзоре критик Шевырев в журнале «Наблюдатель»[394]. Шевырев разделил всех читателей критических обзоров на три класса. К первому он отнес тех, кто «с невинным чистосердечием вверяют себя совести журналиста» и требуют его мнения о книге для решения простого вопроса: купить ее или нет? Ко второму – людей ленивых, которые книг не читают, а судить о них хотят. К третьему были отнесены «люди движения, люди беспокойные, которым не сидится на месте», которые «не любят, чтобы на улицах было всегда смирно, чтоб долго не случалось пожаров», иными словами – любители скандалов.

Критик своим судом над литературными новинками должен был ответить на запросы всех трех категорий читателей. Именно на них ориентировались редакторы, в свою очередь, формируя определенный «судебный опыт» российской читательской публики, которая более чем за столетнюю историю от первого поединка-диспута поэтов выросла многократно. Коммерческий аспект литературы как выгодного предприятия, на который обращали внимание уже екатерининские сатирики, обличая «стихоманию» «бесталанных писак», действительно набирал обороты[395]. Публика поощряла увеличение количества литераторов своим спросом на изящное и на смысл. Мощный толчок в развитии буржуазных судебных компетенций публики произошел в середине XIX века, когда в Санкт-Петербурге появился храм буржуазного потребления – Пассаж.

Пассаж как форум справедливости