Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Взаимодействие двух тенденций – универсального просвещенческого гуманизма и любви к отечеству – сообщало «свободоязычию» литературы специфическую направленность. «Истину царям с улыбкой говорить» стало пониматься как служба[377] литературы отечеству. В задачи этой службы стала входить и критика, иными словами, суд над устройством жизни, что как будто было позволительно просвещенным представителям высшего дворянства на службе престолу. Ярким образцом такого суда можно назвать роман одного из самых просвещенных жителей столицы екатерининского времени А. Н. Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву» (1790). Получив юридическое образование в Лейпциге, Радищев служил на таможне и имел доступ ко всем иностранным книгам, доставляемым в Санкт-Петербург. В «Путешествии…» он иронично писал, что «подтибрил» свои передовые идеи. Действительно, как показал Виктор Каплун, движущей идейной силой выступления Радищева были кантианские представления о сути Просвещения как о публичном использовании своего разума[378]. Второй важной мыслью Канта, которую творчески применил Радищев, было осознание действенности совести как «удивительной привычки», делающей человека нравственным существом. В «Критике практического разума» Кант ясно формулировал практическое действие совести против мелких человеческих интересов:

Человек может хитрить сколько ему угодно, чтобы свое нарушающее закон поведение, о котором он вспоминает, представить себе как неумышленную оплошность, просто как неосторожность, которой никогда нельзя избежать полностью, следовательно, как нечто такое, во что он был вовлечен потоком естественной необходимости, и чтобы признать себя в данном случае невиновным; и все же он видит, что адвокат, который говорит в его пользу, никак не может заставить замолчать в нем обвинителя, если он сознает, что при совершении несправедливости он был в здравом уме, т. е. мог пользоваться своей свободой; и хотя он объясняет себе свой проступок той или другой дурной привычкой, появившейся от небрежности и невнимательности к себе до такой степени, что он может рассматривать этот проступок как естественное следствие этой привычки, тем не менее это не может предохранить его от самопорицания и упреков себе[379].

Слово «самопорицание» здесь самое важное – оно передает ту силу совести, которую хотел разбудить в своих читателях Радищев, рисуя возмутительные сцены унижения человека в ситуации произвола.

В «Путешествии…» художественными средствами раскрывался чудовищный произвол самых разных властителей и чиновников, которые «отнимали у людей имение, честь, жизнь». Следуя за рассказчиком, читатель становился свидетелем самых разных несправедливостей, которые были особенно заметны из-за отстраненной позиции столичного путешественника. Этот прием автор использовал и для передачи самой важной мысли – о непосредственной причастности к беззаконию всех и каждого. Для лучшего понимания этой мысли Радищев сделал читателя свидетелем внезапного озарения рассказчика, когда тот вдруг осознал всю ограниченность своей роли защитника униженных, гордого тем, что мало бьет своего слугу Петрушку. Припомнив пощечину, данную Петрушке за нерасторопность, рассказчик корит сам себя:

– …Ведаешь ли, что в первенственном уложении, в сердце каждого написано? Если я кого ударю, тот и меня ударить может. Вспомни тот день, когда Петрушка пьян был и не поспел тебя одеть. Вспомни о его пощечине. О, если бы он тогда, хотя пьяный, опомнился и тебе отвечал бы соразмерно твоему вопросу!

– А кто тебе дал власть над ним?

– Закон.

– Закон? И ты смеешь поносить сие священное имя? Несчастный!..[380]