Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Как видим, в этом отрывке Радищев косвенно указывает на закон совести (категорический императив) и дает понять, что бессовестное действие хозяина было следствием угнетенного статуса Петрушки. По сути, Радищев указанным примером поясняет на практике максиму широкого образа мыслей Канта: необходимость выйти за пределы собственной, зависящей от субъективных условий точки зрения и встать на некую общую точку зрения, определить которую можно, лишь последовательно становясь на точку зрения других людей. Нравственный закон категорического императива он применял к ситуации насилия, унижающей человеческое достоинство. Ссылаясь на государственный закон, допускавший такое насилие, Радищев противопоставлял его требованию совести, осуждающему произвол узаконенного личного суда помещиков и присужденных им наказаний в отношении дворовых и крестьян. Эта практика считалась справедливой и правильной даже самыми прогрессивными людьми как во временя Радищева, так и в середине XIX века, при условии недопущения излишней жестокости. Раскаяние рассказчика и его неприятие произвола заставляют его поставить вопрос о том, как обратить внимание властей на несправедливость, совершающуюся по закону:

Я напишу жалобницу в высшее правительство. Уподроблю все происшествие и представлю неправосудие судивших и невинность страждущего. Но жалобницы от меня не примут. Спросят, какое я на то имею право; потребуют от меня верющего письма. Какое имею право? Страждущее человечество. Человек, лишенный имения, чести, лишенный половины своея жизни, в самовольном изгнании, дабы избегнуть поносительного заточения. И на сие надобно верющее письмо? От кого? Ужели сего мало, что страждет мой согражданин? Да и в том нет нужды. Он человек: вот мое право, вот верющее письмо[381].

Как видим, автор объявлял основанием для своих действий сочувствие по совести к страждущим. Оно как будто давало право выступать с суждением о действиях государства. При этом в 1790 году, так же как и в случае с диспутом поэтов в 1744-м, право выносить свои суждения на суд публики было привилегией подданных благородного происхождения (без поддержки вельможи Оленина поэты вряд ли бы опубликовали свою книгу-диспут).

Ситуация изменится только спустя полвека под воздействием капиталистических отношений, развивающихся в России и разрушающих традиции подчинения в сословном обществе. Об этом с удовольствием напишет разночинец Виссарион Белинский:

Теперь талант есть богатое наследство, он уже не ропщет на несправедливость судьбы, он уже не завидует праву знатного происхождения, доставляющего все выгоды, все блага жизни: это утешительно, это отрадно!..[382]

В другом месте он подчеркивал, что «право называться поэтом», в отличие от сословных прав, всесословно. Его дают литераторам не связи и фамилия, а издатели и критики, которые, являясь участниками литературного процесса, становятся своеобразными вершителями социальной справедливости:

И у нас, говорю я, богатый и знатный барич, привилегированный гражданин модных зал, бьется изо всех сил, низко кланяется журналисту, чтобы тот поместил в своих листках его стишки и дал ему право назваться поэтом. По крайней мере подобные явления теперь не редки[383].

Право называться поэтом для Белинского означало следовать примеру Радищева – смело выражать то, что он считает необходимым для уяснения истины. Последнее должно было отделить настоящих поэтов от корыстных подражателей. То, что «Путешествие…» исковеркало жизнь литератору, только подчеркивало серьезность и ответственность занятия литературой. Государство также оценивало эти занятия как нечто важное и значимое. Суровость приговора Радищеву, когда смертная казнь была заменена сибирской ссылкой, сообщала подданным, что моральные обличения государственной политики и законов Российской империи и впредь будут рассматриваться как бунт и пресекаться.