Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Так, например, будущий властитель дум Чернышевский изучал действительные типы женской красоты, прогуливаясь по просторной галерее Пассажа. Позже Достоевский изобразит заключенного в крепости Чернышевского в виде крокодила, демонстрируемого публике в том же Пассаже. Этот экзотический образ действительно мог аллегорически передавать раздражение против того вызова старому моральному порядку, который воплощал в себе Чернышевский – «наисовременнейший» тип человека, покорявший сердца молодежи[406].

Но настоящей ролевой моделью для «наисовременнейших людей» начала 1860-х годов, как показывает Ирина Паперно, был их старший современник Александр Герцен. Страстный обличитель, он своей знаменитой газетой снискал признание всех слоев читательской публики, от юных нигилистов до императора Александра II[407]. Личность Герцена была притягательна благодаря двум противоположным чертам, парадоксальная взаимосвязь которых была подмечена внимательным современником.

В нем, писал П. В. Анненков, «врожденные качества обличителя» действовали через «органическое отвращение ко всему, что являлось в виде какого-либо установленного правила, освященного общим молчанием, о какой-либо непроверенной истине. В таких случаях хищнические… способности его ума поднимались целиком и выходили наружу… Он жил в Москве… еще неведомым для публики лицом, но уже приобрел известность… как остроумный и опасный наблюдатель окружающей среды», который не скрывал «тех следственных протоколов, тех послужных списков о близких и дальних личностях, какие вел в уме и про себя»[408]. При этом «Герцен веровал в благородные инстинкты человеческого сердца», «анализ его умолкал и благоговел перед инстинктивными побуждениями нравственного организма»[409].

Как видим, Герцен выступал одновременно и как следователь, и как обвинитель, и как защитник, реализуя наисовременнейшую задачу передовых людей своего века – изменять действительность. Ту же задачу, собственно, ставил перед собой и юный правовед Иван Аксаков, когда готовился при помощи Фемиды и Свода законов покарать кривду узколобого частного или сословного интереса в российском суде. Важно отметить, что и Аксаков, и Герцен при этом ставили мораль выше закона.

Как говорилось во второй главе, в выпускном сочинении Аксакова 1842 года требования неукоснительного соблюдения закона соседствовали с категоричным суждением о необходимости судебного преследования за поступки, не являющиеся формально преступными, но оскорбляющие общественное чувство справедливости. В это же самое время (начало 1840-х) Герцен в своем дневнике отчетливо сформулировал тезис о праве выходить за рамки законов как писаных, так и нравственных. В интересующей нас дневниковой записи речь идет о том, что однажды летней ночью, будучи не в силах противостоять внезапно охватившему его «увлечению» (которое он предпочел называть с использованием французского – «безумное bien-être»), он овладел горничной своей жены. Описав свое нравственное падение, А. Герцен приободряется:

Но в самом раскаянии есть что-то защищающее меня передо мною. Не те ли единственно удерживаются, которые не имеют сильных увлечений? …Подл не факт – подл обман. Оскорбления, обиды нет. Это я понимаю до ясности. Ригоризм не может дать абсолюцию, да я и сам далек от того, чтоб дать ее себе, но человечественный суд должен молчать, снисходить, реабилитировать. В этом великое призвание нашего века. Пусть положительное законодательство назначает плети и цепи; мы не будем с ним заодно, мы должны с иной точки зрения взглянуть на падение, на искушение. Христос не бросил камня (курсив мой. – Т. Б.)[410].

Скользким местом произошедшего было то, что девушка была крепостной его отца[411], и только факт «защищающего раскаяния», правдивость передового человека, сообщившего своей жене о случившемся, отличал действия Герцена от банального крепостнического насилия. Так кто же были эти передовые люди, новые «мы», от лица которых писал Герцен? Осуждая нераскаявшихся крепостников-отцов и прощая раскаявшихся себя, они разрешали себе выйти за рамки общего морального закона, ставя над ним свой собственный моральный закон.