Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Государство в описанной ситуации представало перед Антоновичем и Чернышевским как структура, требовавшая хлопот. Личные связи могли дать ход нужным бумагам, а при наличии и бумаг, и знакомств можно было вполне «легализовать» свою жизнь. Примечательно, что Чернышевский особенно уповал на военных заступников и на магическое действие их формы, которая позволила бы обойти предписания закона. В логике известной нам записки Сперанского о преобладании военного начала в управлении Российской империей (см. главу 1), Чернышевский ставил приказ военного выше законных притязаний церковного начальства на своего младшего коллегу.

Как видим, вопреки усилиям создать «гражданский образ правления», основанный не на военном приказе, а на законе, закон отступал перед силой приказа, что, по сути, делало николаевскую законность набором формальностей, которые возможно было с легкостью обойти. Особые «народные начала» российских законов, которые силились зафиксировать в Своде, фактически сводились к совокупности разнообразных требований к подданным. Просвещенные подданные находили эти требования все более «несовременными», но мирились с ними и устраивали свои дела.

В исторической литературе довольно подробно исследованы процессы размывания сословных границ в первой половине XIX века, связанные с урбанизацией и включением России в глобальные торгово-экономические процессы[422]. На мировом уровне конкуренция и взаимопроникновение социальных и политических идей стали частью глобального капиталистического производства[423]. Прогрессивно мыслящая публика в России понимала, что старые сословные границы и привилегии должны быть отринуты как тормозящие развитие. Читатели столичных газет и журналов все более осознавали себя гражданами мира, шествующего путем прогресса. Популярные журналы – «Современник», «Вестник Европы», «Отечественные записки» – стали печатать множество актуальных материалов зарубежных авторов, что давало читателям возможность ощутить свою сопричастность современному миру. В этом смысле не только Герцен и Чернышевский с Антоновичем, но и Аксаков с Оболенским были деятельными участниками большого общемирового процесса переоценки моральных порядков старых империй.

На смену имперскому порядку иерархии и разобщенности индивидов и социальных групп шел новый тип рационального общественного устройства, основанного на признании естественных прав человека независимо от его социального положения. Печать все больше соотносила российские реалии с «прогрессивными» требованиями нравственного характера. Публикации в прессе создавали основу морального дискурса оценки действительности. Юридическая сфера не могла оставаться в стороне от этого процесса. Судебная реформа 1864 года не только решала практические задачи реформы судопроизводства после отмены крепостного права, но и отвечала морально-нравственным требованиям элит, которые переросли старые дискурсы патриархальной власти и благоговения перед начальником и его приказом. Их отжившую суть обличал Антонович, издевательски изобразив, как по указке атеистов из «Современника» церковное начальство было вынуждено подчиниться военному приказу.

Подводя итог, можно сказать, что этическая сторона реформы суда 1864 года опиралась на долгую предысторию развития «суда публики», основной ареной которой был Петербург. Именно здесь, под сенью императорской короны, в правительственных учреждениях принимались окончательные решения в сфере законодательства, суда и литературы. Здесь же был центр возникновения и циркулирования главнейших мнений о них, а именно мнений об их истинном назначении, о действительном положении и необходимых изменениях. Право на такое мнение, то есть право судить, принадлежало привилегированным кругам, которые опирались как на «цивилизованные» образцы, так и на российские идеалы службы отечеству.

В столицах возникали контрэлиты – деятели нового образца, позволявшие себе больше, чем отважные просвещенные подданные прежних царствий, такие как Радищев. Новый тип литераторов-критиков-обличителей со своими лидерами из разночинцев и незаконнорожденных дворян шли дальше радищевских требований равного соблюдения царского и христианского законов. Объявляя себя людьми нового века, они ставили себя вне «старого» закона и не считали себя связанными им[424].

Устройство буржуазного Пассажа в 1848 году с его мнимой открытостью и доступностью глобальных достижений цивилизации стало знаковым событием пересборки русской публичной сферы в 1840-х годах. В ней стали заметны как новые лица (и целые типы лиц), так и новые отношения. Наводнившая модную галерею разночинная публика стала зримым свидетельством демократизации элитного потребления, в том числе и в публичной сфере, в которой, как мы видели, наравне с культурными людьми благородного происхождения уверенно стала выступать «всякая сволочь».