Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Дальше «вольнодумцы» перешли к действиям. Как пишет Антонович, Чернышевский использовал все свои связи, чтобы легализовать прописку своего сотрудника, для чего необходимо было «втиснуть» его в какое-нибудь государственное учреждение. Кадетский корпус, университет, педагогический институт, медико-хирургическая академия – нигде не нашлось места помощника ни библиотекаря, ни делопроизводителя. Удача улыбнулась в Военном министерстве, где в 1859 году был учрежден отдел эмеритальных касс помощи для вдов и сирот. Должность там была штатная, но содержания не предполагала. Став чиновником Военного министерства, Антонович никакой работы не выполнял, на службу не ходил и раз в месяц давал три рубля чиновнику из канцелярии за «дежурство».

Легальное положение Антоновича снова оказалось под угрозой, когда Инспекторский департамент обнаружил, что при определении в Военное министерство Антонович не представил «увольнительное свидетельство из духовного звания, и требовал досылки его». Чернышевскому снова пришлось уговаривать помочь своего знакомого, профессора геодезии Николаевской академии Генерального штаба С. С. Рехневского, который ранее взял к себе Антоновича. Он просил профессора написать бумагу в Синод об увольнении Антоновича из духовного звания и «лично в парадной форме и регалиях представить обер-прокурору Синода»[419].

Как видим, Чернышевский надеялся, что личное участие военного в парадной форме придаст вес бумаге, в которой высокопоставленный чиновник Военного министерства просил отпустить Антоновича из духовного звания для военной службы. Рехневский не внял совету Чернышевского и не поехал в Синод лично, а послал туда своего помощника. Дело приняло угрожающий оборот. Синод сделал запрос по делу Антоновича в Харьков, и Макарий прислал ответ, что не согласен на увольнение, так как ему нужны люди с высшим церковным образованием, тем более такие, как Антонович, у которого по окончании Академии была серебряная медаль.

Продолжая бороться за своего сотрудника, Чернышевский дает новый совет покровителю Рехневскому: все же идти лично и захватить на прием к обер-прокурору номер «Русского инвалида», той самой официальной газеты Военного министерства, в которой был опубликован приказ о назначении Антоновича на военную службу. Однако профессор снова не идет сам, не желая лично пострадать за сомнительного сотрудника, но его помощник, отправляясь в Синод, действительно берет с собой газету. Наличие официальной публикации приказа о назначении возымело действие. Обер-прокурор на это «строго сказал своему директору: что вы толкуете о епархиальном епископе, когда есть приказ, – разве приказ может ошибаться; напишите от моего имени Макарию, чтобы он немедленно прислал согласие на увольнение».

Автор воспоминаний заканчивал эту историю рассказом о хохоте Чернышевского, с которым тот рисовал Антоновичу картины его вынужденного отъезда в епархию, где его за вольнодумные статьи пошлют в монастырь на покаяние. Чернышевский смеялся последним: Макарий не посмел противоречить обер-прокурору и прислал бумагу об увольнении Антоновича из духовного звания.

Это история о том, что, хотя урбанизация разрушала старую сословную систему, правила, воспроизводившие коллективные, а не индивидуальные права-обязанности, работали. В логике этих правил за каждой группой населения Российской империи были закреплены определенные обязанности, гарантирующие пропитание, что при желании можно было интерпретировать в терминах прав и привилегий[420]. То, что выходец из духовенства обучался в духовной академии и получал гарантированное место в епархии, в логике империи было правом духовного сословия в русле традиции имперского управления. Государство это право-обязанность охраняло и поэтому объявляло подобных Антоновичу отступников в розыск.

Но поскольку действительное соблюдение правил зависело от лиц и обстоятельств, дальше вступала в действие система индивидуального институционального предпринимательства и торга. Обращает на себя внимание стилистическое напряжение между обличительной повесткой авторов «Современника» и унизительными заботами о «легализации». Характерно, что в этой истории никто из указанных лиц моральной оценки этим правилам не давал, потому что был сконцентрирован на решении проблемы, – работала старая формула Карамзина: «не формы, а люди важны»[421]. Антонович, хоть формально и принадлежал к духовному сословию, в Академии фактически стал атеистом. В Чернышевском он нашел наставника, а в писании статей под его началом – опыт осмысленной жизни-служения, более продуктивный, чем карьера священнослужителя. Хлопоты Чернышевского о легализации молодого сотрудника Антонович приводил как пример «широкого любвеобилия» и «величия нравственных качеств» своего учителя.