Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Безусловно, можно предположить, что в тридцатилетнем Герцене уже говорил политик, риторически переносивший свою вину в контекст борьбы с несправедливыми законами. Также в оценке произошедшего можно уловить отголоски гегелевской категории «неправо», утверждавшей полезность преступления. Так или иначе, нам важно, что свое оправдание Герцен находил в особом новом моральном порядке «нашего века». Недавние революции и бунты против старых законов во имя свободы соединили закон с угнетением – у Герцена так и сказано: «положительное законодательство (в терминологии того времени имелось в виду «действительное законодательство». – Т. Б.) назначает плети и цепи». Поэтому просвещенные люди – Герцен распространял свою позицию на группу «мы» – возвышались над карающим законом: «мы не будем с ним заодно», когда речь идет о «падении»[412]. Неслучайно Герцен присоединил Христа, не бросившего камня, к группе своих «мы». Несколько лет спустя Аксаков напишет сходные по значению строки о невозможности служить закону в России и о пользе службы только путем нарушения закона. В этом он, так же как и Герцен, чувствовал себя абсолютно правым[413].

Герцен, немедленно сообщивший супруге о своем падении и своем раскаянии, сам судил и прощал себя в своем дневнике, выступая с публичной торжественностью от лица прогрессивных «мы»[414]. Схожую позицию обличения-прощения он художественно переработал в своем романе 1840 года «Кто виноват?», в котором бессмысленно проживающие свою жизнь представители образованного класса показаны жертвами старых крепостнических травм. Таким образом, возвышая себя над прежними хозяевами жизни – образованными и никчемными дворянами, – бастард-обличитель Герцен задавал тон этических установок новой разночинной публики. Обращаясь к ней же на страницах своего журнала «Время», Ф. М. Достоевский констатировал: «Настоящее высшее сословие теперь у нас – сословие образованное»[415].

Обличительный модус этического суда над действительностью от писателей передавался читателям разночинного происхождения. Набиравшее при этом популярность осуждение устаревших предписаний имперского закона было не только героической позой. Резонно предположить, что разного рода ограничения сословного характера наибольшее раздражение вызывали именно у разночинцев. Действительно, ущемление свободы в Российской империи начиналось с трудности свободного избрания места жительства и рода занятий в сословном, хоть и стремительно урбанизирующемся обществе. Чтобы прояснить, как люди учились с этим жить и на какие компромиссы с государством шли, приведу рассказ одного из близких сотрудников Н. Г. Чернышевского в «Современнике» начала 1860-х годов публициста М. А. Антоновича[416].

Унизительные трудности легализации литератора

М. А. Антонович родился в семье священника и по окончании курса в Петербургской духовной академии отказался уезжать из столицы, желая «жить в Питере и писать статейки в журналы»[417]. Это ему удалось, поскольку Н. Г. Чернышевский прочитал одну из статей Антоновича и пригласил его в «Современник». Однако руководство Духовной академии постановило отправить начинающего литератора в родную Харьковскую губернию в распоряжение главы местной епархии епископа Макария. Ситуацию спасло то, что счастливым образом Антонович получил на руки аттестат, по которому, как он писал, его «прописывали в кварталах» в Петербурге. Но когда в законный срок Антонович не прибыл в распоряжение Макария, тот уведомил губернское правление о незаконной неявке. Согласно действующим правилам было напечатано объявление о розыске Антоновича, по которому все, кому было известно его место пребывания, должны были донести начальству. Вот с этим объявлением в газете Антонович хохоча пришел к своему начальнику Чернышевскому. Тот не разделил его веселья,

но принял испуганный вид и серьезно заговорил: …Да вы знаете, чем это пахнет? Ведь оказывается, что вы не устроили себя легально, что вы беглый бродяга беспашпортный; я сейчас пойду в квартал и заявлю об вас, и вас в 24 часа вышлют из Петербурга и отправят в Харьков даже по этапу, а я-то воображал, что вы человек обстоятельный и живете на легальном положении[418].

Тут Антонович, как он сам писал, струсил. Отметим гамму переживаний по поводу нарушения предписанного места жительства и то, как унизительно лидер вольнодумствующей молодежи отчитал Антоновича за то, что обманулся в его «обстоятельности». Как видим, попытка преподнести начальству сложившуюся ситуацию в формате веселой иронии поддержки не нашла. В ответ молодой журналист получил изрядную порцию унизительного страха за свою будущую судьбу («беглый бродяга», «этап»).