Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Ниже мы рассмотрим, из каких нарративов в николаевское царствование создавался новый моральный репертуар общественного воображения политических и правовых идей, повлиявших на разработку и реализацию Судебной реформы. В центре нашего внимания будут тексты авторов, которые действовали как публичные фигуры, влиявшие на реальность и общественное мнение о ней.

«Я русский и Ваш подданный, вот мои права»

Из многообразия документов эпохи мы рассмотрим фигуры и тексты, которые наиболее ярко обозначали этическое несогласие с происходящим, а также новые требования к нему «по совести» и «по праву». Первым в российской культурной традиции XIX века эти понятия соединил для критического суждения о решениях монарха Н. М. Карамзин. В известной «Записке о древней и новой России…» он объявлял, что будет «говорить о настоящем, с моею совестью и с государем, по лучшему своему уразумению» (курсив мой. – Т. Б.). И тут же задавал себе вопрос:

Какое имею право? Любовь к Отечеству и монарху, некоторые, может быть, данные мне Богом способности, некоторые знания, приобретенные мною в летописях мира и в беседах с мужами великими (курсив мой. – Т. Б.)[431].

Как видим, Карамзин обращался к императору Александру I в первую очередь как патриот, любящий отечество, далее как подданный и лишь потом как знаток мировой истории и собеседник многих выдающихся людей своего времени, к которым император мог относить и себя. Однозначно, что позиция, из которой Н. М. Карамзин смел «говорить» с царем в своей записке, была эксклюзивная.

Эту же стратегию, но в более острой форме, придворный историограф применил в полемическом личном обращении к Александру I в 1819 году[432]. Тогда обеспокоенный словами императора о признании государственного статуса Королевства Польского в составе империи[433] Карамзин писал царю в продолжение ранее состоявшейся между ними беседы. Свое послание он объяснял сильным волнением патриота и подданного – «в волнении души моей, любящей Отечество и Вас». Праведность своих чувств и намерений он подчеркивал апелляцией к совести:

спешу, после нашего разговора, излить на бумагу некоторые мысли, не думая ни о красноречии, ни о строгом логическом порядке. Как мы говорим с Богом и совестию, хочу говорить с Вами[434].

Отметим, что Карамзин говорил с императором не только как приближенный, имеющий личные отношения с монархом, но и как официальный историограф, чей фундаментальный труд по истории России уже вышел и снискал уважение и большую популярность у читателей. В своем письме, протестуя против самостоятельного статуса польских земель в составе империи, он не только апеллировал к гражданским законам, по которым исторически жила Россия. Он грозил Александру судом истории и непрощением русского народа. Именно как историк Карамзин позволял себе напоминать императору, что народ и Отечество Александру вверил Бог и потому благо русских людей – основная забота государя:

если бы восстановилась древняя Польша (чего Боже сохрани!) и произвела некогда Историка достойного, искреннего, беспристрастного, то он, Государь, осудил бы Ваше великодушие, как вредное для Вашего истинного Отечества, доброй, сильной России. Сей Историк сказал бы совсем не то, что могут теперь говорить Вам Поляки; извиняем их, но Вас бы мы, Русские, не извинили, если бы Вы для их рукоплескания ввергнули нас в отчаяние. Государь, ныне, славный, великий, любезный! ответствую Вам головою за сие неминуемое действие целого восстановления Польши. Я слышу Русских, и знаю их: мы лишились бы не только прекрасных областей, но и любви к Царю[435].

В словах Карамзина опять звучала апелляция к праву эксперта-историка, знающего Россию и русских. Интересно, что к «профессиональному доказательству» своей правоты он добавлял моральные: говоря по совести с царем, он грозил ему не только судом истории, но и нелюбовью народа. Что заставляло Карамзина выходить за рамки придворного этикета, выступая с моральным осуждением поступков царя?