Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Вполне вероятно, что в этом он следовал за прекрасно ему известными французскими Просветителями, отделявшими счастье философов от переменчивых удовольствий придворных[436]. В своем влиятельном эссе «О счастье» (1724) Бернар де Фонтенель провозгласил следующую трактовку счастья, которую позднее приняли и энциклопедисты: быть счастливым означает быть в ладу с самим собой, то есть жить добродетельно и не мучиться угрызениями совести. Эти настроения были известны просвещенным подданным российского императора, так же как и пример морального суда, как им представлял его Карамзин в своей «Истории…», следуя известному изречению Шиллера «die Weltgesgichte Ist das Weltgericht»[437].

Положение придворного историографа, конечно, было очень особым, и его разговор с монархом как со своей совестью был, безусловно, привилегией. Тем интереснее, что под влиянием большого исторического события – революции 1848 года – один из литераторов, К. С. Аксаков, защитивший недавно магистерскую диссертацию о роли Ломоносова в истории русской культуры и движимый совестью, также обратился к царю. Это обращение ему помог составить младший брат Иван, правовед, хорошо известный нам по предыдущим главам. Как показывают черновики, сохранившиеся в архиве, именно благодаря Ивану[438] в обращении был сформулировал тезис о «преступном молчании» русского подданного в исторический момент угрозы отечеству. Как видим, совесть начинала требовать от подданных довольно смелых действий – во всяком случае, на ее требование они ссылались как на побудительный мотив.

Петербург и Москва узнали о революционном пожаре из иностранных газет уже в конце февраля 1848 года. Для обеспокоенных просвещенных жителей обеих столиц огромное значение имел манифест Николая I от 14 марта 1848 года, в котором утверждалось:

По заветному примеру Православных наших предков, призвав в помощь Бога Всемогущего… не щадя себя, будем, в неразрывном союзе с Святою нашею Русью, защищать честь имени Русского и неприкосновенность пределов наших[439].

Восприняв революционные потрясения как подтверждение гибельности западного пути, славянофилы встретили манифест с энтузиазмом[440]. Константин Аксаков в письме другу, историку А. Н. Попову, с удовольствием отметил, что в манифесте государь называл себя царем – то есть «именем Русским»[441]. К. С. Аксаков уже был известен публике своими выступлениями в печати о русской литературе и истории. Он посчитал момент правильным для того, чтобы донести до государя славянофильский взгляд на происходящее, и обратился к царю с письмом.

Аксаков начинал свое письмо с объяснения, почему он счел возможным писать к государю. Это было критически необходимо, потому что подобное обращение (не по личному вопросу, а с суждениями о политическом курсе империи) хоть и знатного, но далекого от императорского двора подданного было смелым поступком. Понимая это, Аксаков назвал свое письмо ответом на манифест Николая, в котором государь обратился к народу, «указав на волнующийся Запад»[442]. Как видим, романтические утверждения о монархии как общности народа и царя, когда, словами Карамзина, «монарх и подданный его в душе желают одного», стало основой для критических суждений о настоящем империи. Далее шла та самая легитимация, с которой помогал брат-правовед: К. С. Аксаков объявлял, что не отвечать на царский манифест было бы преступно:

молчать частному человеку о том, что он находит истиною необходимою, что живет глубоко и неотъемлемо в душе, молчать в таком случае перед Вашим Величеством было бы, по моему мнению, виновно. Вот почему пишу я Вам, Государь! (Курсив мой. – Т. Б.)[443]

Слово «виновно», как видно из черновой редакции обращения, вызвало больше всего редакторских раздумий брата Ивана. На полях документа он предлагал варианты: «почти преступлением», «если не преступлением, то большою виною»[444]. Действительно, в строгом смысле слова, молчание подданного могло быть преступно только в случае недонесения о государственном преступлении[445], о чем прекрасно знали оба брата. Тем примечательнее, что Константин Сергеевич объявлял виной неинформирование царя о своих представлениях о том, как России выстоять перед лицом революционной смуты. Но Аксаковы действительно видели свою роль в том, чтобы сообщить монарху о «преступлениях Запада», к которым относилась и начавшаяся революция и которые добрались уже до российских пределов – ими «заражена» столица.