Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Позвольте Вашему подданному сказать несколько слов со всею прямотою правды. – Настоящие обстоятельства требуют всего более – правды от Государя к народу и от народа к Государю. Молчание в настоящую минуту есть вина перед Россиею и Вами[454].

В следующем предложении К. С. Аксаков в ультимативном, по сути, тоне передавал смысл письма: «Государь! Необходим новый военачальник». На эту роль он предлагал Ермолова, поскольку тому доверяла Россия. Как видим, утверждение о виновности молчания объединяет оба послания Аксакова, но в письме 1855 года появились новые черты. В нем Россия выступила на первый план как гарант права автора обращаться к царю. В разгар войны К. С. Аксаков теперь прямо заявлял о таком своем праве, заостряя его в форме вопроса:

Но какое право имею я говорить своему Государю то, что почитаю истинным и полезным для России? Я русский и Ваш подданный, вот мои права[455].

Сразу же вслед за этим право подданного объявлялось его долгом: «Пишучи эти строки, я исполняю свой долг перед совестью, Россией и Вами»[456]. Обратим внимание на градацию долга, в которой совесть ставилась выше России и императора.

Любопытно, что, так же как в письме Николаю 1848 года о преступлениях Запада, которые перенимает русская публика, в послании к Александру 1855-го Аксаков опирался на понятия юридического дискурса. Но теперь помимо понятий «вина» и «преступление» в его обращении появляются «совесть», «права» и «долг» (в значении «обязанность». – Т. Б.). С 1848 по 1855 год прошло не так много времени, но сопоставление этих двух посланий передает масштаб произошедших изменений. Первое письмо было попыткой донести до царя лелеемые идеи о необходимости преодолеть разрыв между европеизированными элитами и народом. Второе в гораздо большей степени похоже на требование, причем не от имени частного лица, а от «русского народа». Сопоставив легитимизирующую риторику Карамзина и Аксакова, можно представить путь, который был пройден от придворного личного обращения историографа Карамзина до требования от имени народа литератора Аксакова.

Как мы видели, и в 1819, и в 1855 годах именно совесть и долг перед ней оправдывали смелые политические суждения просвещенных дворян, претендующих на свое собственное понимание пользы для отечества. Почему требование совести становилось все более властным? Почему в обращении к Александру II в 1855 году ученый и писатель К. С. Аксаков позволял себе поставить долг перед своей совестью над долгом перед Россией и монархом? Как можно объяснить, что подразумеваемая связь совести и права развивалась таким образом, что моральное право становилось выше обязанностей подданного?

Требования совести как невозможность отстраниться

Безусловно, на форму выражения мысли К. С. Аксакова влияли его идеологические воззрения – идея возвращения к допетровскому прошлому с его домодерной метафорикой взаимодействия подданных и государя. Как показывают исследования делового языка, с принятием Петром механистического понимания государственной службы, о котором шла речь в первой и второй главах, изменился способ выражения ответственности за выполнение особо важных поручений. Так, если в 1699 году закон требовал исполнить важное поручение «вправду по святой непорочной евангельской заповеди», то в 1725-м – «как о том Ея императорского величества государыни императрицы указ и печатной синодальной регламент повелевает»[457].

Выходя за рамки механистической ролевой модели подчинения подданного царским указам, в своем моральном суждении и Карамзин, и Аксаков действовали по праву совести, то есть судили на основе душевного, божественного свойства, вне юрисдикции царских указов. Такую дерзость они позволяли себе, исходя из культивируемых в обществе представлений о нравственном единении подданных и государя во благо отечества на основе христианских заповедей.

Но были и другие обстоятельства, повлиявшие на возвеличивание совести как особой гражданской добродетели, которая требовала не религиозного, а «политического, публичного» действия. Именно так И. С. Аксаков называл в 1866 году приобретенную его поколением «привычку к публичной деятельности», поясняя ее суть в следующих словах:

Не такова теперь эпоха, чтобы уклониться от участия в ней… Теперь все умственные силы России идут на внешнее дело; такова историческая повинность, от которой едва ли позволительно отстраняться[458].