Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Под «внешним делом» Аксаков понимал открытое служение своим идеалам, презрение к уклонению от морального суждения, особенно в ситуациях, когда нравственная оценка происходящего может быть вызывающей и новой. Данная тенденция стала утверждаться в среде высшего чиновничества уже с середины 1840-х годов. Так, сказка князя В. Ф. Одоевского «Городок в табакерке» (1834), написанная, когда ее автор служил секретарем Цензурного комитета МВД, стала ярким примером творческой переработки проблемы бездушной системы администрирования. Она аллегорически передавала сложность этического понимания роли чиновника. Бездушная машина музыкальной шкатулки, куда чудесным образом попадает мальчик Миша, расстраивает его. Он видит, что рождение прекрасной мелодии в реальности является механическим процессом, когда толкаемые пружинами «дядьки» бьют по «мальчикам-колокольчикам». Миша совершает то, чего делать нельзя: нажимает на «Царевну-пружинку» – и механизм табакерки ломается.

Мрачный исход сказки подчеркивал две аллюзии, передаваемые Одоевским просвещенным читателям. С одной стороны, заострялась невозможность что-либо изменить в империи без воздействия на самодержавную ось государственного механизма. С другой стороны, сопереживание мальчика Миши бездушно угнетаемым «колокольчикам» и злость против «дядек-молоточков» подчеркивали этический конфликт старой системы управления и нового типа чиновника.

В. Ф. Одоевский, Н. А. Милютин, И. С. Аксаков, Д. А. Оболенский, так же как и многие их товарищи по службе, молодые столичные чиновники-дворяне 1840-х годов, совмещали службу и писательство, в той или иной мере дилетантское[459]. Идеи полезного критического взгляда на мир в прямом смысле слова считывались ими из изящной литературы и публицистики, влияя на повседневное поведение и служебную деятельность. В их частной переписке часто упоминалась собственная совесть как критерий искреннего поступка или высказывания. Особенно это касалось объяснений каких-либо публичных поступков или заявлений[460]. Можно сказать, что в специфической среде просвещенных людей 1840-х годов такого рода позиция стала признаком «honnête homme» (буквально «порядочного человека»). Исследователи этой модели идеального современного человека, возникшей во Франции XVI века, подчеркивают неустойчивость ее значения[461], к которой мы еще вернемся в следующей главе.

Сейчас же остановимся на интересном явлении соприкосновения публичной писательской деятельности и государственной службы просвещенных управленцев. Оно проявлялось в том, что в официальных бумагах с начала 1850-х годов чиновники стали подкреплять свои суждения моральными аргументами, используя понятия «совесть», «правда», «справедливость»[462]. Обращение к ним сопровождалось риторическими приемами публицистического свойства. «Хлестать читателя», чтобы завладеть его вниманием, как рекомендовал редактор Достоевский начинающему критику Страхову, оказалось возможным и в официальных бумагах, вопреки строгому стилю делового письма, предписанному в пособиях того времени[463]. И. C. Аксаков, например, в свой отчет о раскольниках, подготовленный для Министерства внутренних дел (1851)[464], вставлял фразы совсем не делового, а публицистического стиля. В частности, он позволял себе следующие формулировки, апеллируя к совести читателя и справедливости:

Если же мы сами обратимся к временам Петра I и добросовестно рассмотрим и обсудим его законы, его нововведения… то протест раскольников покажется нам, если и не во всем справедливым, зато естественным и понятным (курсив мой. – Т. Б.)[465].

Другой пример из этого же отчета:

…я по совести должен сказать, что, если кто знаком с нашим сельским духовенством, тот не удивится, почему многие из членов этого духовенства внушают народу такое сильное к себе отвращение (курсив мой. – Т. Б.)[466].