Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Друг Ивана Аксакова Дмитрий Оболенский также допускал в официальных бумагах такой же смелый, почти публицистический тон. Так, своему отзыву на проект Судебной реформы Второго отделения 1857 года он предпосылал эпиграф из Ивана Посошкова, в котором бичевалась неправда в России[467]. В самом отзыве Оболенский выносил суровый приговор реалиям николаевского суда: «Судоустройство так же дурно как судопроизводство, и то, и другое не имеют оснований исторических и во многом противны самым коренным основаниям юриспруденции». Он настаивал, что его оценка – это «приговор того, кто изучал его (суд. – Т. Б.) не по бумагам, а на самом деле и на самом месте его применение, где разлад действительности с законом не прикрыт мертвой формою» (курсив мой. – Т. Б.). Здесь Оболенский намекал на свой опыт в судебной системе, в том числе на их с Аксаковым участие в ревизии в Астрахани.

Вообще проект судебных преобразований вызывал критику Оболенского как недостаточное «поновление» старой системы[468], в котором не предлагались новшества, а обосновывался отказ от них. Наиболее развернуто и патетически Оболенский протестовал против заявления Второго отделения о вреде адвокатов для российской судебной системы[469]. Данное мнение было широко распространенным, его, как мы помним, отстаивал и юный правовед Аксаков в 1842 году. Оболенский спорил с этой позицией в обличительном тоне, выделяя три аргумента.

Во-первых, он обрушивался на довод о том, что для государства опасно, «если основательные юридические сведения распространены в другом классе или разряде людей, нежели между лицами, употребляемыми правительством»[470]. В ответ Оболенский напоминал ключевой принцип любой правовой системы, что никто не может отговариваться неведением закона. Противоречия между доводом проекта и этим принципом были очевидны.

Во-вторых, правовед констатировал, что вопреки официальному запрету адвокатской деятельности

никто в России, начиная от крестьянина и до члена государственного совета, не ходатайствует в судебных местах лично, а всегда через поверенных. Разница между ними и адвокатами в том, что они не подлежат никакому надзору и могут безнаказанно продавать, обманывать и грабить своих клиентов, а адвокаты, стоя под надзором власти, ограничены в своем произволе[471].

Разоблачительные ноты звучали и в последующих словах Оболенского о том, что высшие правительственные чиновники не знают, как трудно найти частным лицам честного поверенного. Это происходит оттого, что делами высокопоставленных сановников занимаются чиновники их же ведомств. Поэтому им представляется, что и без адвокатуры можно оперативно получить верное судебное решение. При этом в реальности все остальные члены общества никак не защищены от беззакония поверенных, поскольку «честный и уважающий себя человек не вступит»[472] в их ряды. По мнению Оболенского же, выпускники юридических факультетов и Училища правоведения могли бы стать честными адвокатами.

Отметим, что, апеллируя к честному и уважающему себя человеку, Оболенский и ему подобные просвещенные чиновники выдвигали на первый план моральное суждение о «порядочности» как новое важнейшее условие правильной государственной политики. Так, например, правовед приводил очевидный довод в пользу адвокатов в судопроизводстве по аналогии с врачами в медицине, указывая, что медиков в России, как и юристов, мало, однако это не дает повода позволять любому желающему выполнять обязанности врача без каких-либо познаний в медицине. Оболенский подчеркивал, что безответственность непорядочна. Уважающий себя человек не мог становиться медиком без необходимых знаний, как не мог он и обращаться к услугам подобного специалиста. По тому же принципу и существующая система правосудия потворствовала непорядочности, не отвечала моральным стандартам просвещенных подданных. Поэтому создание официального института адвокатуры и более существенных гарантий для защиты процессуальных прав обвиняемых для Оболенского было прямой обязанностью правительства. Такой суд обеспечивал бы справедливое разрешение дел и возводил бы судью до правильного статуса «служителя истины». Будучи открытым для публики, реформированный таким образом суд стал бы, по мнению чиновника-правоведа, содействовать «нравственному образованию народа».