Когда велит совесть. Культурные истоки Судебной реформы 1864 года в России

Как видим, Оболенский, так же как братья Аксаковы, исходил из требования добросовестности, порядочности в государственных делах. Чиновники нового типа применяли этические критерии к процессам, которые определялись требованиями закона и не оценивались ранее с этической точки зрения. Это отчетливо видно из откровенного описания своих обязанностей в Сенате радевшего за правовые ценности М. А. Дмитриева. В воспоминаниях он указывал, что видел смысл своей службы в том, что «наблюдал порядок и правосудие», то есть «требовал, чтоб всякой из них (подчиненных. – Т. Б.) делал свое дело; я наблюдал, чтоб дела имели законное течение и чтоб не происходило в них медленности»[473].

Такой механистический принцип государственной службы был задан при Петре идеалом государства-машины с ее Зерцалом – мы рассматривали их в первой главе. Как признавал сам Дмитриев, уголовное правосудие было выстроено как «машина», поскольку законодатель исходил из

недоверчивости и к нравственности, и к совести, как к народной, так и к судейской. …Оттого и правда, и совесть окованы формами, поставлены в станок, чтобы машинально выделывать правосудие[474].

В 1840–1860-х годах просвещенные чиновники-дворяне стали отказываться от этого устаревшего взгляда. Вслед за европейскими образцами мыслей и чувств русские дворяне, получившие хорошее образование, хотели быть счастливыми хозяевами своей совести, действовать в первую очередь в соответствии с ней, а потом – с законом. (Вспомним, что именно так формулировал верховенство долга своей совести К. Аксаков в письме государю 1855 года.) В отличие от ролевой модели высших чиновников-придворных и чиновников-«молоточков» из сказки Одоевского, амбициозные молодые чиновники, такие как Аксаков и Оболенский, думали о себе как о «порядочных людях». Основой их самоуважения и уважения к другим «порядочным людям» были представления о добросовестности и обличение безнравственного, непорядочного в окружающей жизни[475]. Собственный строгий моральный суд стал для них достаточным основанием для того, чтобы помыслить действия государства и его органов в тех же моральных терминах.

Как мы видели, в своей записке, предназначенной изначально для узкого круга сановников, друг Аксакова Оболенский пытался усовестить своих адресатов, чтобы они не противились необходимым преобразованиям суда. Оболенский прямо указывал, что игнорировать возмутительные реалии правосудия, когда высокопоставленные чиновники пользуются услугами зависящих от них подчиненных, которые ходят за них по судам, бесчестно. Косвенным образом Оболенский как порядочный человек[476] указывал своим высокопоставленным адресатам на то, что полагающиеся им привилегии можно рассматривать как безнравственные уловки, которые являются частью общей плачевной картины кривосудия. Понятия «справедливость» и «ответственность» наряду с понятиями «совесть» и «истина» из сферы литературы стали переноситься в мир практических государственных дел – от деловых писем до аналитических записок.

Спасение в просвещенной совести: пример В. А. Жуковского

Только ли литературным моделям, культивировавшим добродетели порядочного, уважающего себя честного человека, обязан своим возникновением моральный поворот во взглядах на государство и суд второй половины 1840-х годов? Размышляя о причинах актуализации этической оценки действительности, мы должны вернуться к недостаточно изученному этическому конфликту николаевского царствования, связанному с деятельностью Третьего отделения и внесудебным уяснением истины. Мы уже кратко касались этого в первой главе, когда речь шла о возмущении юриста М. А. Дмитриева безграничной властью жандармов. Но не только юристы указывали на необходимость правовых гарантий судебного процесса для защиты человека от несправедливых обвинений.